Она сумасшедшая, подумал Непомнящий.

И одновременно ощутил давно забытое чувство – чьи-то большие теплые ладони осторожно сжали сердце, и стало ему хорошо в этих ладонях – спокойно, уютно.

Только щиплет в носу почему-то – и в глазах неожиданно горячо.

В это время – наверное, кстати, потому что забытое чувство накатило внезапно, сильно и Непомнящий совершенно не знал, как с ним быть, – в кармане пиджака слабо звякнул мобильный телефон.

– Простите. – Это был в высшей степени удобный повод для того, чтобы отвернуться.

Он возблагодарил судьбу, еще не зная, кто звонит.

А узнав, приятно удивился.

Звонил адвокат, любитель поповского фарфора. Надо сказать, что некоторое время после ужина в «Узбекистане» и позже, когда уже разгромили магазин, Игорь Всеволодович рассчитывал на услуги мэтра. Разумеется, не безвозмездные.

Но время шло, и в какой-то миг стало ясно – рассчитывать не стоит. Человек, возможно, и хотел бы, но ничем не может помочь. Потому и не звонит. И уж тем паче звонить не следует ему, во избежание взаимной неловкости, которая, как правило, долго отравляет память.

Теперь Герман Константинович звонил сам.

И это означало примерно следующее.

Где-то в неведомых кущах или в заоблачных высях чаша весов, на которую кто-то поместил интересы, а быть может, и жизнь Игоря Всеволодовича, сдвинулась с места и легонько поползла вниз.

Возможно, движение было робким. Едва заметным.

Но не для Германа Константиновича.

И вот он звонил.

Говорил суховато, камуфлируя комплекс некоторой вины, но бодро, а главное, так, словно расстались вчера.

– Здравствуй, дружок. Насчет твоей сказки появилась некая ясность. А главное, люди, с которыми можно – и нужно! – говорить. Ты меня понял?

– Я готов.

– Вот и прекрасно. Не занимай вечер. Или по крайней мере будь в зоне досягаемости…

Это был сумасшедший день.

Воистину что-то там происходило со звездами или некими другими субстанциями.

Хорошо было бы еще понять – что?

Минск, год 1941-й

Это было странное, ирреальное, но захватывающее зрелище. Что-то из области фантастики, возможно.

Вспомнились фильмы Лени Рифеншталь и ее фотографии. Он любил творчество этой женщины.

Она фантастически снимала обычные, совершенно реальные вещи и события, в действительности даже скучноватые и однообразные. С фантазией у людей Геббельса всегда были проблемы. С образованием и вкусом, впрочем, тоже.

Но она снимала их топорные мистерии, будто слегка смещая происходящее в пространстве и во времени. И появлялось чувство ирреальности, намек на едва различимое присутствие высшей воли – единственной, правящей миром.

Разумеется, он понимал, что это невозможно, – хрупкая блондинка была всего лишь талантлива и умна. Понимала: фюреру нужны легионы без числа. Воины, возникающие из ниоткуда и уходящие в вечность с его именем на устах. Дальнейшее – дело техники: удачный ракурс, профессиональный монтаж.

Она молодец, эта Лени Рифеншталь.

Однако ж такое не могло родиться даже в ее умной, хорошенькой головке.

Такое вообще невозможно было придумать.

Только в бреду, в ночном кошмаре – или в момент высшего озарения.

Он стоял как вкопанный и смотрел, хотя водитель новенького штабного Meibach многозначительно поглядывал по сторонам, часто поправляя кобуру, – он боялся.

Улица была пустынной, машина – заметной, полковник фон Рихтгофен – в щегольской, с иголочки, шинели, фуражке с высокой тульей, высокий, статный – в любую минуту мог оказаться прекрасной мишенью.

Вильгельм фон Рихтгофен, однако, был фаталистом. И потому неподвижно стоял посреди улицы, расставив ноги и слегка запрокинув голову, уже минут десять.

Он любовался.

Зрелище было впечатляющим.

Двухэтажный жилой дом, большой, крепкий и, вероятно, когда-то нарядный, пережив страшную бомбежку – пижоны из Luftwaffe были все же отменными профессионалами, – каким-то чудом уцелел.

Рухнул фасад. И аккуратно сложился на тротуаре грудой камней и штукатурки.

А дом остался – и стал похож на театральную декорацию, потому что внутренние помещения оказались теперь будто специально выставлены на всеобщее обозрение.

Маленькие гостиные с нарядными скатерками на круглых столах, спальни с никелированными кроватями и гобеленовыми ковриками на стенах, узкие коридорчики, заставленные каким-то хламом.