Впрочем, в этой породе встречались уже особи, вполне постигшие искусство жить красиво. Эти были почти безупречно элегантны, изучали витрины со знанием дела и – в сущности, едва ли не единственные – покупали.

Не обошлось, разумеется, без дам полусвета и журналистов.

Сотни ног шаркали по начищенному до блеска нарядному паркету, отражавшему, как зеркало, яркий свет торжественных люстр.

Огромный зал разделен был на множество крохотных площадок, и каждая стала на эти дни маленьким самостоятельным миром вещей и вещиц, сохранивших дыхание прошлого.

Оживали интерьеры скромных помещичьих усадеб и помпезных дворцов.

Из тяжелых золоченых багетов строго и печально смотрели на суетящихся потомков нарядные дамы в кисейных платьях, суровые генералы в мундирах с эполетами, кротко улыбались девушки в кокошниках, подозрительно хмурились старухи в чепцах.

Раззолоченные и скромно-пастельные, разукрашенные замысловатым цветочным узором и строгим античным орнаментом, глядели из витрин парадные сервизы и одинокие чашки с трещинками.

Кузнецов, Корнилов, Гарднер…

Хрупкий фарфор, переживший столетия.

Тускло поблескивало массивное столовое серебро.

И ослепляли – выгодно оттененные темным бархатом старинных футляров – драгоценные камни.

Кольца, броши, колье, диадемы.

Морозов, Сазиков, Губкин, Фаберже…

Каким чудом сохранились в бурлящей, неспокойной России?

Как пережили лихолетье?

Оставалось только дивиться.

И – дивились.

Люди, пришедшие просто посмотреть, пребывали, пожалуй, в большинстве.

Другое дело – антиквары.

Те, кто сподобился выставить свои сокровища на всеобщее обозрение, те, кто не рискнул, не захотел или не смог, – все едино.

Им было здесь раздолье.

Их праздник.

И потому, едва отзвучали торжественные речи и, знаменуя открытие салона, фальшиво сыграл что-то бравурное крохотный оркестр, хозяева устремились в свои временные пристанища, где немедленно извлечено было припасенное загодя шампанское, откупорены дорогие коньяки, ликеры и прочие подобающие случаю напитки. Распечатаны коробки шоколадных конфет.

Выпивали и закусывали с шиком, по-барски, прямо на глазах фланирующей публики, удобно разместившись на диванах и в креслах, выставленных на продажу.

Выходило вроде живой рекламы.

Почему нет?

К столу приглашали клиентов старинных, людей в большинстве хорошо известных, коими гордились не меньше, чем какой-нибудь антикварной диковинкой, творением редким, наподобие либмановского серебра или ранней акварели Бакста.

Таков был салон.

Игорь Непомнящий, владелец небольшого антикварного магазина, расположенного, однако, не где-нибудь – в заповедном арбатском переулке, на салоне не выставлялся.

Впервые за последние шесть лет.

Достаточный повод для скверного настроения.

Более чем достаточный.

Он и проснулся утром в отвратительном расположении духа, долго валялся в постели, отгородившись от мира тонким, но теплым и уютным со сна собственным одеялом.

Странное было чувство, иллюзорное, но устойчивое – одеяло казалось надежным.

А мир из-под него – не таким возмутительным, несправедливо жестоким, как на самом деле.

Потому мучительно не хотелось вставать.

Он почти решил, что на салон не пойдет.

Поваляется еще с часок.

Потом неспешно – вроде не витают вокруг призраки крупных неприятностей – втиснется в наступающий день.

С чашкой крепкого кофе, сваренного в маленькой медной джезве.

Как полагается.

Потом…

Потом иллюзорный покой начинал катастрофически таять.

Черт бы с ним, с салоном, в конце концов!

Куда-то же следовало потом идти?

Воспитанный в строгих советских традициях, он так и не научился бездельничать себе в удовольствие.

По будням потребность вставать поутру, умываться, бриться, одеваться, пить кофе и деловито двигаться по заданному маршруту была почти физиологической.

Отступление неизменно рождало в душе чувство вины.

И – смутную, необъяснимую тревогу.

Сейчас тоже была тревога.

Однако совсем иная.

Он вдруг почувствовал, что вернулось прошлое.

Далекое.

Казалось, его надежно заслонили от дня нынешнего – ни много ни мало – двадцать четыре года.

Почти четверть века.