— Хочешь кофе? — спрашивает он. И снова расплывается в улыбке.

Она чувствует, что замерзла вся, особенно ноги. Мысли тыркаются в голове, как льдинки. Вольный стрелок, кочующий с передвижными аттракционами. Однако. Но кофе — это всего лишь кофе. Она усмехается и говорит: «Да».

Они идут мимо повозки, где гоняют игральные шары, к замершим на краю площади домикам на колесах. Они сделаны из какого-то рифленого металла. Алюминия, думает Вибеке, или стали. Прежде она такого никогда не видела и не знает, что это.

Она отмечает, что с дороги не долетает рокота машин: час уже поздний. Он идет впереди нее, у него прекрасная осанка. Это хорошо, думает она, это знак того, что человек в ладу с собой и знает себе цену.

Он останавливается, оборачивается и достает из правого кармана пачку жвачки. Предлагает ей, она мотает головой — не хочу. Он кладет кошелек на снег, чтоб не мешал открывать жвачку. Смотрит на Вибеке, улыбается ей, потом сует под язык сладкую пластинку. Та застыла и крошится, он хохочет, Вибеке вторит ему. Он берет ее руку в свою и сжимает, заглядывает ей в лицо.

— Ну, привет, — шепчет он тихо. Потом наклоняется, подхватывает кошелек, идет дальше. Вибеке смотрит на звезды.

Вблизи домики-вагончики больше, чем кажутся издали. Перед каждой дверью приступок или скамеечка. Снег между вагончиками истоптан, будто они стоят здесь давно. Почти на всех крышах антенны, а на одной даже спутниковая тарелка. Внутри работает телевизор, сквозь тонкие занавески она видит сияние голубого экрана и силуэт мужчины.

Он распахивает дверь и пропускает ее вперед. Она ставит ногу на скамеечку и делает шаг, уцепившись за косяк. Потом пристраивается на откидном сиденье и принимается расшнуровывать сапоги. Он стаскивает с себя комбинезон, глядя на какой-то плакатик.

Очутившись в тепле, она чувствует, как же замерзла: ноги, попа, шея.

Вслед за ним она проходит в глубь вагончика и садится, куда он указывает. Они в общей комнате, здесь стоят серый стол и зелено-пятнистый диван в форме подковы. Над ним по всем трем сторонам — окна, занавешенные гардинами: пожар в джунглях и попугаи немыслимых цветов.

— Надо же, как просторно, — подает голос Вибеке. — Настоящий маленький дом. Давно не бывала в таком. А ведь по большому счету здесь есть все, что нужно. Функциональный минимализм.

Она задирает голову. На потолке над столом скотчем наклеен плакат: солнце в небе, оранжевый диск в центре сине-зеленого поля.

Он стоит в кухонном уголке и изучает содержимое шкафа, высматривает что-то, свет падает снизу и затеняет лоб от глаз и выше.

— Мне очень нравятся такие совмещенные кухни-столовые, — говорит она. — Можно готовить и одновременно принимать участие в общем разговоре.

— Похоже, кофе только молотый, — отвечает он, наливая в чайник воду.

Прекрасно, говорит она. И думает, как легко навести здесь уют: сшить для подушек чехлы в одной гамме, снять безвкусные, аляповатые занавески и поменять их на что-нибудь простое, одноцветное и пропускающее свет. Ну и плакат этот чудовищный убрать.

Полка над окном уставлена книгами. Вибеке наклоняет голову и читает названия. Таких авторов она не знает. Все мужчины.

Она рассматривает его. И вдруг черты лица проступают яснее и четче. Лицо склонного к рефлексии человека, думает она. Классический тип. Он пробуждает в ней солнечные видения: они на бескрайнем пляже, зима, они одни, она тихо бежит краем прибоя, он смотрит на нее, он видит ее насквозь, он мудрый, теплый.

Он вставляет вилку в розетку над крохотным кухонным столом, включает чайник. Распахивает шкафчик, достает две кружки, они звякают друг о дружку, когда он ставит их на стол.

Он по-настоящему красив, думает Вибеке.

Юну снится, что они с Вибеке идут домой. Заходят в огромный двор блочного дома, того, где жили прежде. Только нападал снег, белый покров высветляет темный колодец двора. Они идут к самому дальнему подъезду. Вибеке шагает как ни в чем не бывало, будто не замечая, что все звуки смолкли. Все почтовые ящики в подъезде раскурочены. Словно дом необитаем, никто в нем не живет и почту не получает. Вибеке преспокойно отпирает замок, ее ничто не смущает. Весь ряд ящиков заваливается вперед с неприятным клацаньем. Все происходит в тягучем темпе. Юн слышит шаги спускающегося по лестнице человека. Он был уверен, что в доме ни души, но теперь кто-то идет к ним. Они ждут, замерев. Это сосед снизу, он говорит, что наверху солдаты. Прошептав это, он крадучись ускользает к себе. Они идут наверх, молча, очень медленно, но не сбивая шага и не таясь. Дверь в квартиру открыта. Они заходят. Там темно. На кухне сидит человек в форме и ест. Это его, Юна, отец. Светит лампочка, она висит прямо над столом, точно над едоком. Он поглощает жирный сыр, ветчину ломтями. Вокруг стоят и сидят все-все соседи. Масло. Белые булки. Он отрубает толстенные куски сыра. Это их последняя еда. Они экономили ее, жили впроголодь. Поверх сыра он накладывает несколько шматков ветчины. Он ест, они таращатся. Ничего не говорят. Мужчина продолжает обжираться и, не прекращая есть, с набитым ртом рассказывает мучительные истории из своей жизни и рыдает над ними.

Юн просыпается с пересохшим горлом. В комнате горит свет. Он садится. На соседней кровати лежит девочка. Тоже, видно, сморило, думает Юн. Он делает шаг в ее сторону и замирает подле кровати. Смотрит. Она завернулась в покрывало и правой рукой стиснула его под подбородком. Он трогает девочку. Рука. Лицо гладкое и горячее. Волосы почти такие белесые, как у него. На лбу они вспотели и завились колечками. Что-то щелкает или тикает, Юн оглядывается. Это проигрыватель, он работает, а пленка кончилась. Юн нажимает на «стоп». Стены в комнате нежно-оранжевого цвета. Над ее кроватью плакат. Мощные лиственные деревья, между которыми вьется, теряясь вдали, тропка. В изголовье висит распятие, а рядом с занавеской гвоздь, на который нанизаны украшения, ему видно маленькое сердечко из серого камня на шнурке. Кровать обклеена картинками. На полу валяются комиксы. Юн нагибается и перебирает обложки, находит несколько, которых еще не видел. Усаживается на полу и принимается рассматривать их, пока она спит.