Она отступила на шаг, резко вырисовываясь на фоне утреннего неба. Она вся лучилась.

— Так ново, — сказала она. — Так прекрасно. Поцелуй меня, Атон, чтобы я поверила…

Он положил руки ей на плечи и медленно притянул к себе. Когда ее лицо приблизилось, перед ним будто бы проплыло облако. Мерцающее, тающее…

…И это было лицо миньонетки. Волосы цвета живого пламени обрамляли его, переплетаясь в змеином великолепии. Черно-зеленые глаза заглядывали в его глаза. Алые губы приоткрылись.

— Поцелуй меня, Атон…

— Нет! — закричал он. Его мечта о свободе лопнула. Он отгородился от призрака рукой, чтобы не видеть переменчивых глаз, и в ужасе оттолкнул его.

И остался стоять на горе один, окутанный мелодией…

Это не наш народ.

Вселенная в его понимании была чиста:

Яркие незапятнанные солнца отметали кружившуюся пыль,

Вечно скапливались туманности — пока одна из них

не лишалась милости.

Наша галактика больна:

Она гниет с ядра, разлагается на части, гноится

с отвратительным зловоньем,

Пораженная предельным ужасом:

Жизнью.

Из этого болота поднимается небывалая пародия на разум,

Посвящающий себя великому мору порядка,

Заражающий каждую частицу.

У него несколько личин, но нас интересует ближайшая:

Человек.

Это не наш народ.

Враг — человек.

Это зло должно быть вычеркнуто, галактика стерилизована.

Да не останется ни следа грязи.

Однако недуг зашел далеко;

У инфекции больше возможностей, чем у нас.

Преждевременность означает провал.

Мы управляем собственными изменениями: мы умны и искусны.

Мы набираем агентов человеческого рока из их же рядов.

Мы отбираем индивидуума и приручаем его, чтобы он

соответствовал нашей цели.

Это существо душевно нездорово

(Как говорит его культура),

Оно идеально:

Атон.

Атон мечтает о союзе.

Атон желает объять красоту.

Атон стремится убить зло…

Атон, Атон, дитя заблужденья,

«Честность и подлость друг другу сродни».

Сила твоя вырастает из зла.

Посмотри на свои испражненья;

Обмажь лицо истиной,

Забудь притязанья;

Вернись.

Ибо это не твой народ…

А мы не их бог.

Было светло, ослепительно светло, даже в густой тени. Атон забыл, как много естественного света расточалось на открытом воздухе. Запах воли был повсюду — сочный и возбуждающий. Был день, и было тепло — не суховей пещер, а свежий душистый ветер.

Свобода! Кошмар теперь позади, его долгое осуждение закончилось. Безумное зло пещер растворялось в прошлом, оставив лишь того Атона, который завоевал свободу, — Атона очищенного, Атона непорочного.

Здесь были деревья, и травы, и голая почва. Человек, покоривший Хтон и не сошедший с ума, упал на колени не в благодарственной молитве, но для того, чтобы физически дотронуться до вновь явленного чуда. Его бледные пальцы зарылись в мягкую землю, наслаждение пробежало вверх по рукам; он поднес горсть ко рту, чтобы на вкус ощутить зелень и прелые листья.

«В природе нет грязи, — подумал он. — И нет ужаса, кроме того, что берет начало в человеческой душе».

Он катался по земле, обуреваемый радостью узнавания. Он знал эту планету — словно не было мрачной интерлюдии между его убийством любви Кокены и теперешним чудом, словно не было в промежутке Хтона как расплаты за преступление.

«Я любил тебя, милая ракушка. Но это была моя вторая любовь — слабее первой. И вот так я тебя освободил».

После полудня какой-то шум вывел его из задумчивости. А выбрался он утром. Его внимание сфокусировалось: звук был результатом действия древнего стрелкового механизма… Выстрел. Мальчиком он его слышал — кто-то… охотился.

Многообещающие ассоциации. Человек, у которого были столь древние вкусы, мог позволить себе и личный корабль. Похоже, он был эксцентриком, нелюдимым одиночкой.