Из-за холма выехал на крепконогом бусарце широкоплечий воин с непокрытой головой; над его левым плечом поднималась рукоять меча. Темные длинные волосы, суровое загорелое лицо, сверкающие голубые глаза. Облик северянина. Далековато занесло тебя от родных заснеженных гор, киммерийский бродяга.

Нагайка полетела в дорожную пыль. Красавец скакун, нервно прядая ушами, бочком двинулся навстречу Конану.

Не ответив на приветствие, Конан мотнул головой вбок, дескать, поезжай за мной, – и поворотил коня. За холмом на дороге стоял внушительный отряд тяжелой конницы – огромные копья, сверкание стали и бронзы, хмурые лица. Среди них был Сонго, его глаза лишь на миг встретились с глазами барона, а затем заскользили вдоль горизонта. «Ищет дерево», – догадался Ангдольфо.

– Вот это да! Кого я вижу! – раздался знакомый голос, и барон, обернувшись на него, узнал Паако. Его бывший товарищ по оружию выглядел более чем плачевно; чтобы не свалиться с седла, он обнимал коня за шею.

– Ранен в зад, – жизнерадостно пояснил Паако, угадав невысказанный вопрос. – Отнюдь не из-за трусости, а лишь по недомыслию одной очаровательной простолюдинки. Но ты, дружище, – добавил он с безмятежной улыбкой, – конечно, излечишь мою рану. Я не знаю лучшего лекарства, чем смертные муки предателя.

– Никаких мук! – зло рявкнул Сонго. – Помешались все кругом на пытках! Мы что, апийские выродки? Да и времени в обрез. Надо спешить в Даис, выручать госпожу Зивиллу. Вздернем подонка, и все тут.

Сильные руки обхватили барона, стащили с коня, повалили в едкую дорожную пыль. Он поднялся на ноги и тут же снова упал от жестокого удара в ухо. Не пытаясь больше встать, он произнес:

– Зивилла – это я.

Никто вокруг него даже не усмехнулся. На барона смотрели ненавидящие глаза. Он был на волосок от гибели.

– Это правда, – сказал он. – Агадейцы обменяли наши разумы. Теперь я, Зивилла – в этом теле, а Ангдольфо – в моем. Он сейчас хозяйничает в Даисе. Если мы его не остановим, Нехрем падет. И в Когире будут править агадейцы.

Ему не верили. Зато на трех-четырех лицах появились ухмылки. Кое-кого забавляла изобретательность трусливого предателя.

– Это правда, – повторил молодой аристократ. – Я не притворяюсь сумасшедшим. Если уж вам так хочется видеть меня в петле, пусть будет по-вашему, я только об одном прошу: выслушайте меня и отправьте гонца к Токтыгаю. В Даисе мятеж. Под личиной Зивиллы к власти пришел агадейский шпион. В апийском плену мой разум переместили в голову этого предателя, а барону Ангдольфо досталось мое тело. Меня отправили в тыл, но обоз не дошел до Апа и попал в руки бандита, который орудует под твоим, Конан, именем. А Ангдольфо благополучно прибыл в Даис и убил моего дядю. Теперь он должен расправиться с недовольными дворянами, чтобы утвердиться во власти. И тогда у агадейского короля будет послушный ставленник в Когире, а Токтыгай без союзников долго не продержится.

– Бедный Ангдольфо. – Паако с притворным сочувствием покачал головой. – Ты всегда был маленько чудаковат, а теперь и вовсе лишился рассудка. Должно быть, нравственные страдания. Увы, мой друг, содеянного не исправишь. – Он повернулся к Сонго. – У меня в седельной сумке хорошая веревка, достань, не сочти за труд. А вон за теми буграми, – он указал назад, – я по пути заметил вполне приличную дикую яблоню.

Сонго кивнул и спешился. Конан нагнулся и положил ладонь ему на плечо.

– Помнишь Дазаута?

Сонго поднял на него злые глаза.

– Ну и что?

– А то, что этот парень не лжет. Это не он, а она. Зивилла.

– Бред. – Сонго стряхнул его руку.

Конан вздохнул, спрыгнул с коня, двинулся следом за Сонго и вырвал ременный аркан, который тот достал из сумки Паако.

– В голове Дазаута сидел чужак. Или забыл? Это колдовство. Когда чужак вышел, Дазаут наложил на себя руки. Неужели ты думаешь, он сделал бы по своей воле то, что сделал?

– В войске Каи-Хана есть агадеец по имени Лун, – раздался за его спиной голос Ангдольфо. – Он волшебник. Для него забраться кому-нибудь в голову и подчинить своей воле – сущий пустяк. Сонго, сейчас я докажу, что я – это я. Помнишь стихи, которые ты читал мне однажды вечером в Самраке, в Галерее Пьянящего Ветра? Мы с тобой вдвоем гуляли в парке и целовались, а потом поднялись в Галерею, и ты мне читал кое-что из твоей любимой кхитайской поэзии…

– Куй-Гу, – буркнул Сонго. – Я ей читал Куй-Гу.

– «В дыханье ветра – ароматы трав. Я упиваюсь трепетом зари. Любимая, доколе будешь дуться?»

Сонго упрямо стоял спиной к Зивилле и Конану, невидяще глядел на седельную сумку Паако.

– Об этом, – сказал он, наконец, – она могла рассказать ему под пытками.

– Брось. – Зивилла поморщилась. – Ты же сам в это не веришь.

Сонго повернулся к лежащему в пыли человеку – узилищу разума его госпожи. И в его глазах Конан увидел невыносимую муку.

На грязную стойку одна за другой упали три золотые монеты.

– Вот эта, – человек в неброском дорожном костюме придвинул к потному и не совсем трезвому хозяину подворья желтый кругляш, – за обед, и да хранит тебя твой Митра, если надеешься скормить мне вчерашние помои. Эта, – по стойке шаркнул второй «токтыгай», – за свежего коня, а мой останется у тебя, и не вздумай его продать, я за ним обязательно вернусь. А эту ты получишь, – он прикрыл третью монету ладонью, – только если скажешь, чьи телеги стоят на твоем дворе? Сдается мне, я их уже где-то видел. По крайней мере, одну, ту, с интересными рисуночками.