— Я имею в виду… м-мм… более тёплые чувства?

На этот раз засмеялась принцесса.

— Я родилась в неподходящем месте для тёплых отношений, — сказала она. — И любовь там даже не разменная монета. Всё заменила политика.

— То есть ты… — Гельхен прикусил губу, тщательно подбирая слова, — ни разу… даже не целовалась?

— А чего в этом такого особенного?! — запальчиво вскинула подбородок Фелиша. Слишком запальчиво. В неверном свете тухнущего за спинами костра было видно, как она досадливо прикусила нижнюю губу.

— Ну… целоваться приятно.

— Ковыряться в зубах сосновой иголкой — тоже, вот только нужно следить, чтоб не наколоть язык.

— Ты думаешь, что, целуясь, кто-то нечаянно откусит тебе язык? — Гельхен покачал головой и пошёл к кострищу ворошить угли.

Фелиша мрачно изучала его спину. Недели две назад, когда наёмник барахтался на сеновале с дочкой кабачника, о поцелуях она думала и похуже. Ей тогда показалось, что девица вознамерилась заглотить лицо её охранника целиком. Он, правда, к её губам не присасывался — тянулся к уху, явно намереваясь завязать какой-то, наверняка безумно интересный и личный, разговор. А потом схватил зубами за мочку. Девка приглушено расхохоталась, а принцессу чуть не стошнило.

— Гадость, — скривилась девушка.

— Угу. Откушенные языки и на вид противные, — весело согласился Гельхен.

— Я про поцелуи, — буркнула принцесса, всё ещё изучая спину мужчины, теперь расшнуровывающего горловину шевелящегося мешка. Наёмник запустил туда руку и за уши вытащил дикого кролика — того самого, за которым несколько часов назад охотилась сама Фелиша.

— Твоё мнение или языкоед какой поделился?

— Личные наблюдения, — ядовито прошипела принцесса. Гельхен подавился очередной порцией смеха.

— Сначала попробуй, а потом критикуй.

— Договорились. Поцелуй меня.

Конечно, он её не поцеловал! Даже не позволил себе секундного замешательства, втискивая в голову картинку: он и она прижимаются друг к другу и губы, его и её, перемежают жаркие прикосновения такими же жаркими словами — шепчут имя друг друга. Тьфу! Дурацкие видения, перемежаемые ещё более дурацкими снами. И представлять подобные картинки не обязательно, когда они мучают от полуночи до рассвета. Старый дурак!

Был нешуточный скандал, они припомнили, что не разрешали друг другу тыкать, что он — никчёмный жалкий бабник, обделяющий своим кобелиным вниманием разве что рыжих и конопатых, что она — зелёная сопля с завышенным самомнением и сомнительной наследственностью и, вообще, глаза б их друг друга не видели. Конечно, потом они помирились. Пришлось помириться — напряжённое молчание раздражало слух ещё больше, чем взаимные оскорбления.

Но идея поцелуя из рыжей головы так и не выветрилась. Это стало идеей фикс. Упрямая девчонка подстерегала у реки, где мылся наёмник, стояла за спиной, когда ему нужно было встать от костра и обязательно повернуться, воровала штаны, чтоб разозлить и тогда попасть в его руки и просто изводила пристальными взглядами. Всего день прошёл, а Гельхен уже выл дурным голосом, представляя что ждёт его с наступлением сумерек.

Повезло. Наткнулись на ферму с отзывчивыми хозяевами. Правда, выделили им один сеновал на двоих. Но вечер начался без происшествий. И без Фелль. Он даже успел задремать и опять провалиться в одно из своих видений — рыжий близнец принцессы ругался сквозь сцепленные зубы, а кряжистый заросший чёрной щетиной мужик вправлял кости в правой руке. Он даже запомнил тонкий ожёг на ладони, будто Рыжик держал в руке шнурок, который насильно выдрали с бешеной силой. Указательный палец распух; идиоты, наложите ребёнку на перелом шину…

А потом появилась Фелль. Да не сама, а в компании младшего сынка хозяев — быстроглазого смешливого молодого человека с немного лошадиной улыбкой и весьма внушительной для своих восемнадцати лет мускулатурой. И обнимались они совершенно неподобающим образом. А потом ему показалось мало и юноша решил добиться большего. Два тычка по зубам острым кулачком, пусть и профессиональных, но недостаточно сильных, его только распалили. А упрямая Фелль всё молчала. Сопела, отталкивала настырного ухажёра, но никак не решалась разбудить наёмника. Уже жующего солому, чтоб не взорваться и не разнести весь сеновал к чертям. Поганца он скрутил в бараний рог, устроил короткий точечный массаж по почкам и пинком выкинул куда-то в поле, напоследок ещё пересчитав лошадиные зубы.

А потом принялся за Фелль…

…Она опять отмалчивалась и совершенно не собиралась плакать — просто угрюмо смотрела из-под длинной чёлки.

— Да что с тобой такое, женщина?! — взорвался Гельхен, тряся девушку за плечи. — Тебя подослали специально, чтоб извести меня? Отвечай, живо!

— Мне больно.

— Не уходи от разговора! Ведёшь себя как уличная девка, ты же принцесса! Что ты себе позволяешь?

— Что я себе позволяю? Что Я?! Я?!! Как ты только что справедливо заметил, я — принцесса. И делаю, что желаю.