А Манфред мечтал: «Я забуду ее! Эта женщина, такая прекрасная, даст мне отведать напитка забвения… Я люблю ее!.. Хочу любить!»

Оба чувствовали, что теряют голову.

– Люблю тебя! – шептал он, нервно сжимая ее в своих объятиях.

– Люблю тебя! – отвечала она, охваченная сладострастной дрожью.

Глаза их закрылись в экстазе.

Разбушевавшееся неистовство страсти овладело ими.

– Будь моей! – страстно шептал Манфред.

– Да! Твоей! Твоей! – изнемогая, отвечала она.

Но внезапно, когда он еще сильнее сжал ее в объятиях, когда она, изнемогшая, готова была отдать всю себя, Мадлен своими слабыми руками оттолкнула Манфреда от себя, хриплый крик, полный безнадежного отчаяния, вырвался из ее груди.

– Уходи! Уходи!

– Уходить! – дико оскалился Манфред. – Да ты с ума сошла!.. Ты моя!

– Никогда!.. О, как я несчастна!

– Ты моя! – продолжал он с нарастающим возбуждением.

Он попытался снова обнять женщину.

Мадлен, мертвенно-бледная, с блуждающим взором, разразилась рыданиями:

– Как я несчастна!.. Как несчастна!

Слова ее были похожи на жалобы умирающего ребенка. Манфред поостыл.

Он провел руками по своему вспотевшему лицу и удивленно посмотрел вокруг себя.

– Где я? – пробормотал он. – Я размечтался… о любви… Где Жилет?

Он увидел плачущую распростертую женщину. И тут он понял, что в жизни этой женщины есть какая-то тайна, по безнадежности сравнимая с его чувствами.

Он наклонился над нею, дотронулся до ее плеча.

– Мадам, – сказал он очень нежно…

Она энергично потрясла головой и прохрипела:

– Уходите… бегите… и никогда… никогда… не возвращайтесь!

«Я вернусь, – решил в душе Манфред. – Я хочу знать».

А потом просто, с сочувствием в голосе сказал:

– Прощайте, мадам…

Спустя несколько секунд он был уже за пределами усадьбы, кинувшись от нее бегом, словно сумасшедший. А Мадлен, оставшись одна, продолжала однообразно жаловаться:

– Кая я несчастна!.. Как несчастна!..

На следующее утро Манфред распростился с Лантене. Тот хотел было верхом сопровождать друга до первой смены лошадей. Однако Манфред настаивал на том, что поедет один. Джипси с интересом присутствовала при споре друзей, стараясь скрыть свою заинтересованность.

– Значит, мне не удастся сопровождать тебя, – грустно сказал Лантене.

– Так будет лучше, – заметила Джипси таким странным голосом, что Лантене вздрогнул.

– Почему? – спросил он.

– Я слишком одинока… Кто знает, не увлечет ли тебя с собой Манфред. Да, я так одинока…

Она повернулась к Манфреду.

– Куда едешь?

– В Италию.

– В Ита-алию! – протянула Джипси.

Мы видели, что Манфред был всегда равнодушен к Джипси. Большой интерес к цыганке проявлял только Лантене.

– Разреши мне проводить тебя хотя бы до городских ворот, – попросил Лантене. – Кто знает, что может случиться.

– О чем ты? Что же может случиться? Месье де Монклар – слишком хороший прево, чтобы предположить, что я посреди белого дня пересеку верхом Париж и выеду за ворота подобно обычном купцу, отправляющемуся по своим делам.

Прощание было коротким. Манфред верхом выехал со Двора чудес. В сотне шагов от себя он увидел карету.

Манфред был не в том расположении духа, чтобы заняться вопросами, не отвечавшими его мыслям.

Но… карета в таком месте, в жалком, захудалом квартале, где любая улыбка фортуны могла считаться вызовом или провокацией, была настолько неожиданным, что Манфред склонился в седле.

Внутри кареты женщина, и притом очень красивая женщина, казалось, чего-то ждала. Какая-то легкая и нежная грусть омрачала ее лицо.

– Проезжайте своей дорогой! – послышался грубый окрик.

Человек, сказавший эти слова, сидел на козлах кареты. Манфред с любопытством поглядел на него. Ему показалось крайне странным, что кто-то осмеливается таким тоном говорить с ним.

– Ты хочешь, чтобы я ссадил тебя с твоего места и надавал пощечин? – спросил он спокойно.

Мужчина крайне злобно поглядел на него.

– Клянусь святым Панкратием! – сказал он по-итальянски. – Это я покажу тебе, как выбивают всадников из седла.