Ким улыбается мне, будто я самый внимательный и заботливый челок в этом гребаном мире.

— Спасибо, чикита. У меня гора бумажной работы, что как заноза в заднице, и она не уменьшится, если я не начну разгребать ее. У тебя есть мой пейджер?

Я говорю ей, что есть и она уходит, благодарно сжимая мою руку, когда проходит мимо.

Я уже знаю, что девчонка пришла в сознание. Она всего лишь притворяется, причем неумело, что она все еще без сознания, оценивая окружающую обстановку, прежде чем придет к выводу, что быть в сознании безопасно. Ким толком не контактирует с пациентами, которые отходят от обезболивающего и снотворного, как я. В данный момент дыхание Кэрри поверхностное, тихое, вместо равномерного, как должно быть, когда ты без сознания. Я беру больничное удобное кресло, которое стоит возле окна, и ставлю его около ее кровати. Присаживаюсь, и просто наблюдаю за ней, пытаясь решить, как мне разговорить ее.

— Знаешь... Я ходила этим утром выпить чашечку кофе с моей подругой, — говорю я ей. — Временами она очень строгая и правильная, но что бы ни произошло, она всегда рядом, я могу положиться на нее, опереться на ее плечо. Этим утром я рассказала ей одну мою тайну. Этот откровенный разговор я не решалась начать в течение долгого времени. Я постоянно откладывала его, словно поджидала подходящего момента, чтобы в итоге свалить это на нее. Как всегда убеждаюсь, что я хороша в оправдании себя, даже сейчас я оправдываю себя, перед тем как начать рассказ. Но она всегда была здесь для меня. Я всегда могу положиться на нее, если это необходимо.

— Ну и вот, я откладывала разговор и дотянула до того момента, когда уже не куда отступать. После нашего разговора, она дала мне пару ценных советов. И знаешь, когда я после встречи шла обратно на работу, в моей голове крутилась одна и та же мысль: «Почему я не смогла, прийти к такому выводу самостоятельно?!»

Я замечаю, как подрагивают веки Кэрри, это говорит о том, что она внимательно слушает.

— И знаешь, мне кажется, я, наконец, знаю ответ на этот вопрос. Мы настолько погрязли в наших проблемах, что просто не видим выхода из лабиринта сложившихся проблем. Или мы настолько напуганны, чтобы встретиться лицом к лицу с нашими проблемами, что закрываем глаза, проваливаясь в свою собственную тьму, и нам ошибочно кажется, что наша тьма безопасней той, что настигнет нас тогда, когда мы откроем глаза. Мы не даем возможности оказать нам помощь, прячась и увязая в своих проблемах, ошибочно полагая, что мы можем контролировать, что нам подвластны наши внутренние демоны и тьма. Но, к сожалению, это не верно, собственная тьма поглощает сильнее.

Она не отвечает. Но я и не психиатр. У меня нет надлежащих знаний и умений, чтобы попытаться оказать ей помощь, и немного исправить все, что произошло в жизни этой малышки. Но мне безумно любопытно узнать и понять — почему он заботится о ней, кем она ему приходится? Как так произошло, что он оказался единственным человеком, кто отважился принести ее безжизненное тело в больницу? Да, за этими вопросами кроется не просто любопытство, толика ревности тоже присутствует.

Ресницы Кэрри трепещут еще один раз, и на этот раз она приоткрывает глаза. Ее глаза бледно-голубые, цвет непроницаемого льда, словно поверхность айсберга. Они наполнены слезами. Большинство людей повернулись бы посмотреть на меня, но она так не делает. Она сосредотачивает взгляд на потолке, ее грудь вздымается и опадает, когда она борется со своими эмоциями.

— Мне не нужна твоя помощь. Мне не нужно никуда идти.

Слезы собираются в уголках ее глаз, скатываются дорожками по вискам, касаются ушей, впитываясь в подушку.

— Мне нужен только Зет.

***

— Я не могу ждать завтра. Он не оставит меня здесь, если узнает, что я очнулась.

Кэрри едва сдерживается. Она выглядит такой встревоженной, что я подумываю дать ей еще успокоительного, только чтобы она немного пришла в себя.

— Тогда дай мне его номер. Я наберу его.

Зет. Его имя Зет. Это довольно странно соотносить его имя к его лицу, но когда я соотносила только голос и лицо — это тоже было странно.

Кэрри бросает на меня взгляд «хорошая попытка, сучка».

— Как насчет того, чтобы тебе выкатить меня из этой комнаты к таксофону, так что я смогу сама позвонить ему?

— Ты еще не готова для этого, Кэрри. Ты слишком слаба.

Она выглядит растерянной.

— Кэрри?

— Да, Зет сказал, тебя зовут…

Я замолкаю, когда понимаю, какой глупой была. Конечно же, он не дал мне ее настоящее имя. Почему бы он это сделал? Он заплатил наличкой за ее лечение (семнадцать тысяч долларов) и подписал все ее бумаги, как К. Воннегут, черт возьми.

— Какое твое настоящее имя? — я вздыхаю.

— Если Зет сказал, что Кэрри, значит это так.

Она складывает руки на груди, мрачно глядя на свои перевязанные запястья.

— Что ж, ладно, Кэрри, если ты не хочешь сказать мне, то ладно, но ты не покинешь эту комнату. И они будут задавать тебе много вопросов, когда доктор Перез придет сюда позже.

— Она психиатр?

— Ага. Она хочет узнать, почему ты сделала это с собой.

— Кто сказал, что я сделала это с собой?

Она надувает губы, как разгневанный ребенок, но мое сердце все еще шумно стучит в груди.

— Почему, это… Зет сделал это?

— Нет. Конечно, это был не он.

Девушка играет со мной. У меня нет желания иметь с ней дело сегодня, даже если у меня есть на это время. Я лучше буду помогать медсестрам менять постельное белье, чем мириться с таким неблагодарным отношением.

— Так, хорошо, мне без разницы. Ты можешь рассказать об этом доктору Перез, когда она придет сюда.

Кэрри хмурится и присаживается на кровати, наконец, реальные эмоции начинают проявляться на ее лице — страх.