— Понятия не имею.

— Я успею сходить в буфет?

— В вашем распоряжении не меньше часа.

— Куда нас везут?

Он пожал плечами и отошел, давая таким образом понять, что этот вопрос вне его компетенции.

Пожалуй, нас возмутило, — я с умыслом говорю «нас», — что никто нас не встречал и мы внезапно оказались предоставлены самим себе. Кто-то, выражая общее чувство, бросил:

— Что ж, нас больше не будут кормить? Как будто мы уже имели на это право. Раз уж мы оказались в цивилизованной стране, я предложил Анне:

— Пойдем!

— Куда?

— Чего-нибудь перекусим.

Первым нашим побуждением, когда мы вышли на перрон, оказавшийся внезапно слишком просторным, было оглядеть наш состав с головы до хвоста, и тут нас ждало разочарование: оказалось, что это уже совсем другой поезд.

Мало того что сменился паровоз — за тендером я насчитал четырнадцать бельгийских пассажирских вагонов, таких чистеньких на вид, какими и положено быть нормальным вагонам.

А наших товарных осталось всего три.

— Эти сволочи опять переполовинили нас? Впереди открылись двери, и первым вышел огромный священник атлетического сложения; с важным видом он направился к начальнику вокзала.

Они заспорили. Железнодорожник, казалось, согласился с ним; тогда священник обратился к тем, кто оставался в вагоне, и помог спуститься на перрон сестре милосердия в белом чепце.

Четыре монахини, из них три молоденькие, все с очень простыми лицами, помогли выйти из вагона и построиться, словно школьникам, четырем десяткам стариков.

Это эвакуировался дом престарелых. Позже нам стало известно, что, пока мы спали, нас прицепили к поезду, шедшему из Лувена.

Все мужчины были глубокие старики, все более или менее немощны. Лица с резкими чертами, словно на старинных картинах, обросли густой седою щетиной. *"

Их покорность, читавшееся в глазах безразличие были поразительны. Они послушно направились в буфет второго класса, и там их рассадили, словно в школьной столовой, а священник вполголоса заговорил с администратором.

Тут Анна снова на меня посмотрела. Может быть, ей казалось, что этот кюре и монахини — люди из привычного мне мира? Или шеренга стариков напомнила ей тюрьму и тамошнюю дисциплину, о которой я понятия не имел, а она прекрасно знала по собственному опыту?

Не берусь судить. Так мы бросали друг на друга короткие испытующие взгляды и сразу же напускали на себя равнодушный вид.

"Форты Льежа в руках немцев".

Этот заголовок я прочел в газете, выставленной в киоске; ниже более мелким шрифтом было набрано:

"Парашютисты форсируют канал Альберта".

— Что будете есть? Рогалики любите? Она утвердительно кивнула.

— Кофе с молоком?

— Черный. Если есть время, мне хотелось бы сперва умыться. Вы не одолжите мне расческу?

Поскольку я уже сел за столик, а все остальные столики были переполнены, я не рискнул последовать за ней. Когда она выходила в застекленную дверь, сердце у меня сжалось при мысли, что я, может быть, больше не встречусь с нею.

Из окна я видел мирную площадь, такси на стоянке, гостиницу для проезжающих, маленький бар, крашенный синей краской, с террасой, на которой официант вытирал круглые столики.

Ничто не мешало Анне уйти.

— Ты узнал что-нибудь о жене и дочке?

Передо мной с кружкой пива в руках, иронически меня разглядывая, стоял Фернан Леруа. Я ответил, что нет, не узнал, стараясь не покраснеть, потому что понимал: он знает, что произошло между мной и Анной.

Я никогда не любил Леруа. Сын кавалерийского вахмистра, он объяснял нам в школе:

— В кавалерии вахмистр гораздо важнее, чем лейтенант или даже капитан в других родах войск.

Он умел устроиться так, что за его вину наказывали других, и неизменно подкупал учителей своей простодушной миной, что не мешало ему корчить рожи у них за спиной.

Позже я узнал, что он дважды провалился на экзамене на степень бакалавра. Отец его умер. Мать работала кассиршей в кино. Он поступил на работу в книжный магазин фирмы Ашетт, а через два-три года женился на дочке богатого подрядчика.

Был ли этот брак по расчету? Это меня не касалось. И я без всякой задней мысли спросил:

— Ты с женой?

— Я думал, ты знаешь. Мы в разводе.

Если бы не он, я отправился бы на поиски Анны. Ее уже долго не было. У меня вспотели руки. Я был охвачен небывалым нетерпением, какое можно было сравнить разве что с тем чувством, которое стеснило мне грудь в четверг на вокзале в Фюме, когда я не знал, удастся ли нам уехать.