начала и до конца, так низко, что мы инстинктивно пригнулись.

Развернувшись, самолет повторил маневр с тою только разницей, что мы услышали над головами стук пулемета и треск расщепляемого дерева.

Из вагонов послышались крики. Поезд прошел еще немного, потом, словно раненый зверь, дернулся несколько раз и стал.

Некоторое время царила мертвая тишина: страх, какого я никогда в жизни не испытывал, охватил всех; я, как и мои спутники, затаил дыхание.

И тем не менее я продолжал наблюдать за небом; самолет стрелою взмыл вверх, и я хорошо видел две свастики на крыльях, голову пилота, бросившего на нас последний взгляд; остальные машины продолжали кружить в вышине, ожидая, пока этот займет свое место.

— Сволочь!

Не знаю, из чьей груди вырвалось это слово. Оно как бы принесло всем облегчение, и мы задвигались.

Девочка заплакала. Какая-то женщина, проталкиваясь вперед, повторяла с отрешенным видом:

— Дайте мне пройти! Дайте пройти!

— Вы ранены?

— Мой муж…

— Да где же он?

Все принялись оглядываться, ожидая увидеть распростертое на полу тело.

— В другом вагоне… В него попали, я слышала его голос!

Она соскользнула на щебенку насыпи и с безумными глазами бросилась бежать, выкрикивая:

— Франсуа! Франсуа!

Все мы выглядели довольно жалко и смотреть друг на друга избегали. Мне казалось, что все происходит в замедленном темпе, но это, конечно, было не так. Помню я также нечто вроде зон тишины вокруг отдельных звуков, которые становились от этого еще рельефнее.

Люди начали спрыгивать на землю — один, за ним другой, третий, и первым их побуждением было помочиться, причем они не потрудились отойти подальше, а один даже не отвернулся.

Чуть дальше кто-то, не переставая, стонал, и стон походил на крик какой-то ночной птицы.

Жюли встала; блузка ее выбилась из помятой юбки. Словно пьяная, женщина проговорила:

— Вот так-то, мой поросеночек!

Она повторила фразу несколько раз и, возможно, продолжала произносить ее и тогда, когда я вылез и помог женщине в черном спрыгнуть на травку.

Почему-то именно в этот миг я спросил ее:

— Как вас зовут?

Вопрос не показался ей ни дурацким, ни неуместным, и она ответила:

— Анна.

У меня она имени не спросила, но я все же сказал:

— А я Марсель. Марсель Ферон.

Мне тоже хотелось помочиться. Но при ней я стеснялся, хотя терпел с большим трудом.

Ниже путей был луг, поросший высокой травой, на нем виднелся забор из колючей проволоки, а метрах в ста белые строения фермы, где никого не было видно. У кучи навоза взволнованно кудахтали куры, словно тоже чего-то испугались.

Из других вагонов вылезали люди, такие же ошеломленные и неловкие, как мы.

Перед одним из вагонов группа людей казалась более плотной, более тесной. Некоторые из нас обернулись в ту сторону.

— Там ранило женщину, — сообщил кто-то. — Врача среди вас нету?

Почему этот вопрос показался мне смешным? Врачи, путешествующие в вагонах для скота? Или один из нас мог сойти за доктора?

В самом начале состава кочегар с черным лицом и руками отчаянно жестикулировал; чуть позже мы узнали, что машинист убит — пуля угодила прямо в лицо.

— Возвращаются! Возвращаются!

Крик прервался. Все последовали примеру тех, кто бросился ничком в траву у подножия насыпи.

Я сделал то же самое, Анна следом — она ходила теперь за мной, словно бездомная собачонка.

Самолеты снова описали в небе круг, чуть западнее, и на этот раз нам удалось хорошенько рассмотреть их маневр. Мы видели, как самолет вошел в штопор, выровнялся, когда уже казалось, что он врежется в землю, пошел на бреющем полете, набрал высоту, лег на крыло и повторил снова тот же путь, но уже с нажатой гашеткой пулемета.

Он находился километрах в трех от нас. Мы не видели цели, скрытой от нас пихтовым лесом, — это была деревушка, а может, дорога. А самолет уже опять набрал высоту и присоединился к остальным, ждавшим его в небе, и они улетели на север.

Вместе с другими я пошел посмотреть на мертвого машиниста: нижняя часть его тела лежала в кабине, у еще открытой топки, а голова и плечи свисали наружу. Лица у него больше не было, оно превратилось в чернокрасную массу, из которой на серую щебенку насыпи крупными каплями стекала кровь.

Для меня это была первая смерть на войне. И вообще это была практически первая смерть, которую я видел, если не считать отца, но его к тому времени, когда я вернулся домой, уже обрядили.

Меня мутило, и я старался не подавать вида, потому что Анна была рядом, — минутой раньше она взяла меня за руку, взяла совершенно естественно, словно юная девушка, гуляющая по улице с возлюбленным.