Теперь ее голос звучал глуше, а акцент стал заметнее. «Неужели она пила весь вечер, да еще одна?» – подумал Майкл.

– Я благодарю Господа за то, что даровал нам зиму, – грустно пробормотала она.

– Почему вы хотите забыться?

– Потому что я живу в чужой стране.

Она, казалось, вот-вот заплачет, и Майкл подумал, не из той ли она породы женщин, что слезами укладывают мужчин в постель.

– Потому что чаще всего я вижусь с мужем в больницах, клиниках, бог знает где; стоит ему услышать об очередном враче, придумавшем новый метод лечения или спасшем кому-то жизнь, как он мчится к нему… Когда же он дома, я превращаюсь в сиделку. Я умоляю его отвезти меня домой, а он вечно обещает: «Хорошо, дорогая, возможно, в следующем году мы поедем туда». Он там родился…

– Я знаю, – перебил ее Майкл. – Элсуорт мне говорил.

– …но сейчас он не в силах провести в Австрии больше двух недель. Он говорит – это умирающая страна, ему там жутко.

В конце концов в душе Майкла проснулось сострадание – то ли к этой едва не плачущей женщине, которая, возможно, разыгрывала спектакль, то ли к ее обреченному мужу – этого он и сам не знал.

Он подался вперед и коснулся ее прохладной, неподвижной, податливой руки.

– Я постараюсь не спешить, не отставать, не предъявлять чрезмерных требований, – сказал Майкл.

Он уже сам не понимал, играет он или на самом деле хочет ее утешить.

– Вы обещаете? – страстно прошептала миссис Хеггенер, взволнованно дыша.

– Да.

– Посмотрим, – резко сказала она, отдернула руку, вскочила и бросилась к двери.

Сбитый с толку Майкл взглянул на нее и подумал: «Что все это значит?»

Миссис Хеггенер остановилась у двери, толкнула, ее, и она со щелчком захлопнулась. Высоко держа голову, хозяйка гостиницы повернула лицо к Майклу, вытащила из прически заколку, и пепельные волосы, отливающие медью в свете камина, рассыпались по плечам и упали на грудь.

– А теперь, – сказала она, серьезно глядя на Майкла, – погасите, пожалуйста, свет.

Внешность Евы таила в себе обман. При таком росте и узком лице, решил Майкл, у Евы должно быть худощавое, угловатое тело, которое скрывалось под свободным черным платьем. Но теперь он увидел, что его линии отличаются плавностью. Оно было вскормлено на венских пирожных и густом горячем chaucolat mit schlag [11] из лучших confiseries [12] старой столицы австро-венгерской империи.

Аскетическое лицо также оказалось иллюзией. В ее вкусах и поведении не было ничего аскетического. Майкл наслаждался возвращением мужской силы и охотно шел навстречу требованиям искушенной Евы. На балах при дворе, должно быть, одна из ее бабушек вела за собой в турах вальса своего кавалера, а не наоборот. Уткнувшись в душистые волосы Евы, Майкл вдруг подумал: «Видела бы меня сейчас физиотерапевт».

Он не имел понятия о том, сколько времени прошло до того момента, когда она откатилась в сторону и вытянулась рядом с Майклом, положив на него ногу. Ева удовлетворенно вздохнула.

– Еще один способ забыться, – сказала она. – Возможно, лучший.

Он с досадой отметил, что она воспринимает его как партнера по спорту, и это ему не понравилось. Теплота, подумал Майкл, ей не свойственна.

– Надо же, все европейцы твердят, что американцы не умеют заниматься любовью. И я их слушала. – Усмехнувшись, она придвинулась к Майклу и поцеловала его в шею под ухом. – Ты сказал, что останешься по крайней мере до конца сезона. Если понравится. Тебе понравилось?

– Весьма.

Она снова усмехнулась:

– Это по-американски. Лаконичный стиль янки.

Синдром Гари Купера. Австриец сейчас полчаса декламировал бы мне Гейне или Шиллера.

– К сожалению, я ничего не знаю наизусть из Гейне и Шиллера. Следующий раз я попробую вспомнить Йитса. «Я стар и сед…»

– Ты вовсе не так стар и сед, как думаешь.

– Сегодня – да.

Знала бы она, что он пережил с того момента, как они с отцом Трейси едва не утонули возле Лонг-Айленда!

– Сегодня – да, – задумчиво повторила Ева. – Я воспринимаю это как комплимент.

– Это действительно комплимент.

– Какой, по-твоему, сейчас час?

– Четверть после блаженства, – ответил он, и Ева снова удовлетворенно усмехнулась.

Майкл догадался, что она привыкла слышать любезности от мужчин. Он потянулся к часам, лежавшим на тумбочке, и уставился на светящийся циферблат.

– Двадцать минут пятого.

– Mein Gott [13] . Скоро появятся горничные. Им не следует видеть хозяйку дома, покидающую номер гостя в таком ужасном виде.