Что, если и для вампиров, даже самых чудовищных, как сам Эверар, настало столь же радостное и счастливое время? Ему невольно вспомнился последний брат по Крови, которого он любил – прекрасный, одухотворенный юноша, почти не сохранивший воспоминаний о своей жизни до принятия Темного Дара. Жизнь казалась ему чудом, он страстным шепотом провозглашал Кровь святыней, а по ночам беззаботно распевал под лунным и звездным небом.

Однако великая и жуткая Царица Акаша, пролетая над их частью света, испепелила его на месте. Эверар видел это собственными глазами. Видел, как беспечное юное жизнелюбие в один момент было поглощено безжалостным и безразличным пламенем, пожравшим вместе с ним и многих других вампиров Венеции. Почему же Эверару посчастливилось уцелеть?

Его пробрала дрожь. Не хотелось даже думать обо всем этом. Лучше никогда никого не любить. Мгновенно забывать ушедших, точно их никогда и не существовало на свете. Жить удовольствиями одной ночи, одной минуты.

Но что, если вампирам и впрямь настало время сойтись вместе, стать тем единым племенем, каким их считал Бенджи? Если пришло время древним и юным встретиться без ярости и без страха?

Рошаманд хохотал при одной мысли о Детях Сатаны и их лицемерных обычаях. Он часто говаривал: «Я пребывал во Крови задолго до того, как родился их бог».

Об этом Эверару тоже думать не хотелось. Пусть жизнь идет своим чередом. Не надо вспоминать сатанинские шабаши и слеты. Забыть навсегда жуткие гимны, посвященные Князю Тьмы.

Ах, но вдруг возможно всем собраться вместе и поклоняться не Князю Тьмы, но одному из нас, нашему князю, нашему принцу?

Открыв айфон, Эверар вызвал на экране приложение, напрямую подключавшее его к передаче Бенджи. Сейчас в Америке программа должна идти полным ходом.

Два часа до рассвета.

Он прикорнул в любимом кожаном кресле, наполовину погрузившись в грезы.

Из динамиков, к которым он подключил айфон, негромко вещал Бенджи, однако Эверар уже не слушал.

Сон: он снова в замке Рошаманда, в огромном и гулком зале, где ярко пылает огонь, а Бенедикт, красавчик Бенедикт, умоляет о разрешении сделать вампиром монаха, известного под именем Ноткер Мудрый – музыкального гения, что день и ночь одержимо пишет музыку: песни, гимны, кантаты и хоралы. Рошаманд, обдумав просьбу, кивает и, передвинув шахматную фигурку, прибавляет: «И все же я не понимаю вас, кровопийц, приведенных из-под власти христианского бога».

«О, господин, Ноткер поклоняется одному лишь божеству: музыке. Господин, о, пусть он будет играть свои мелодии вечно!»

«Сперва сбрей эту его монашескую прическу. И только потом приводи сюда. Твоя кровь, не моя. Но я не потерплю тут вампира с тонзурой».

Бенедикт засмеялся. Ни для кого не было тайной, что Рошаманд несколько месяцев держал его в заточении, чтобы у него отросли волосы, и лишь потом даровал ему Темную Кровь, которую тот принял, как святое причастие. Рошаманд требовал, чтобы все его отпрыски были хороши собой.

Ноткер Мудрый был не просто красив – прекрасен.

Неожиданно Эверара разбудил какой-то шум – мгновенно перенес обратно из знакомого старинного зала с реющими в вышине темными балками и каменными плитами пола.

Резкое чирканье спички. Яркая вспышка, видная даже сквозь сомкнутые веки. Но в его доме не водилось спичек! Он всегда разжигал огонь при помощи Огненного Дара.

Вскочив из уютного кресла, Эверар оказался лицом к лицу с двумя встрепанными, оборванными молодыми вампирами: парень и девушка, глаза безумные, одеты в типичные для отщепенцев джинсы и кожу. Они пытались поджечь шторы.

– Сгори, дьявол, сгори! – выкрикнул парень по-итальянски.

Дико взревев, Эверар вышвырнул вампиршу в окно, разбив ею стекло, и, сдернув горящую штору, набросил ее на парня и поволок его через образовавшийся проем в чернеющий сад.

Оба рычали и сыпали проклятиями. Нападавший вывернулся из-под груды дымящегося бархата и с ножом в руке бросился на Эверара.

Сгори!

Эверар что было сил сконцентрировал в середине лба Огненный Дар и метнул его в несчастного глупца. Яркий огонь вырвался из туловища и мгновенно охватил руки и голову. Рев пламени заглушил отчаянные крики жертвы. Кровь вспыхнула, точно топливо. Молодая вампирша обратилась в бегство.

Однако Эверар настиг ее, когда она перелезала стену, сдернул вниз и вонзил ей в горло клыки. Девушка закричала. Острые зубы разорвали артерию, кровь хлынула в рот Эверару, ударилась о нёбо, захлестнула язык.

И вместе с потоком крови, гонимой бешено бьющимся сердцем вампирши, его затопил поток образов. О да, Голос. Голос велел ей убивать, Голос велел убивать им обоим – паре влюбленных, которую сделал вампирами в темной и грязной подворотне Милана какой-то тщедушный бородатый кровопийца, научивший их красть и убивать. Двадцать лет жалкого существования во Крови, агония – и затем все рассыпалось осколками детских воспоминаний. Белое платьице к первому причастию, запах ладана, многолюдный собор, «Аве Мария», улыбающееся лицо матери, клетчатая юбочка, блюдо с яблоками, их вкус, неизмеримый покой. Эверар присасывался все крепче и крепче, вытягивая из жертвы кровь до последней капельки, пока в руках у него не осталась лишь пустая оболочка, а сердце вампирши не перестало биться, точно вытащенная на берег рыбка.