К передачам Бенджи Махмуда Грегори относился с пониманием и сочувствием. Ему только хотелось лично удостовериться, что маленький ведущий – не марионетка своих могущественных братьев и сестер, а подлинный автор идеи будущего для всего вампирского племени. И Грегори в том удостоверился. Как ясно было из подслушанных сегодня вечером споров, Бенджи оказался не просто уникальным явлением, искренней душой и настоящим сокровищем, но и отчасти мятежником.

– О, дивный новый мир, в котором водятся такие кровопийцы, – вздохнул Грегори, гадая, стоит ли прямо сейчас нагрянуть в гости к утонченным и образованным вампирам, обитающим в особняке напротив, или же пока погодить.

Если он покажется им, тайне его существования, которую он так успешно хранил более тысячи лет, неизбежно придет конец – а он не был по-настоящему готов к мерам, которые придется принимать в таком случае.

Нет, лучше пока держаться в тени, слушать и пытаться понять.

Он всегда предпочитал именно эту тактику.

Грегори было шесть тысяч лет. Создала его сама царица Акаша. Скорее всего он стал четвертым и последним вампиром, которого она сотворила. Первыми тремя были мятежный советник Хайман и проклятые близнецы Мекаре и Маарет, бунтовщики Первого Поколения.

В ночь, когда вампирское племя впервые явилось на свет, Грегори находился во дворце. Конечно, тогда его звали иначе – Небамун. Именно этим именем он и пользовался до третьего века от Рождества Христова, когда сменил старое имя на Грегори и начал новую, бесконечную жизнь.

Небамун был любовником Акаши, она избрала его из рядов своей особой стражи, которую привезла с собой из Ниневии в Египет. А потому долгая жизнь ему не светила. Когда царица избрала его, крепкого и здорового юнца, для постельных утех, ему едва исполнилось девятнадцать лет, а уже через год Акаша стала кровопийцей и утянула за собой царя Энкила.

Небамун беспомощно прятался в огромном обитом золотом сундуке. Крышка сундука оставалась чуть приподнята, так что ему выпала возможность лично наблюдать весь ужас той ночи, когда заговорщики закололи царя с царицей. Он и наблюдал, но не мог защитить своих повелителей. А потом, глазами, исполненными еще большего ужаса, он узрел вихрящийся рой кровавых частиц, что витал над умирающей царицей. Узрел, как этот рой проник в нее сквозь множество ран, каждая из которых была смертельной. Узрел, как она восстает из мертвых, и очи ее подобны раскрашенным глазам статуи, а кожа лучится белизной в бликах свечей. Узрел, как она впивается зубами в шею умирающего Энкила.

Эти воспоминания не поблекли в памяти Грегори и по сей день оставались столь же свежи, как в ту ночь. Он чувствовал жар пустыни, прохладный ветерок с Нила. Слышал крики и шепот заговорщиков. Видел привязанные к синим колоннам златотканые занавеси, а дальше, над ними, – безразличные и яркие звезды на черном пустынном небе.

Как уродлива, отвратительна была Акаша, подползающая к распростертому телу мужа! И как жутко было видеть, как мгновенно тот воспрял к жизни от глотка таинственной крови, которую выпил из ее запястья.

Удивительно, что Небамун не лишился рассудка – но он был слишком молод, слишком силен и слишком жизнерадостен. Как принято выражаться теперь, он залег на дно. И выжил.

Однако довольно долго ему пришлось жить под гнетом смертельного приговора. Все знали, что, дабы не прогневать ревнивого супруга, Акаша разделывается с любовниками через несколько месяцев. Говорили, будто могучий царь совершенно не возражает против непрестанной череды юных красавчиков, проходящих через спальню его венценосной супруги, но страшится, как бы кто из них не задержался надолго и не узурпировал власть. И хотя Акаша сотни раз жарким шепотом заверяла Небамуна, что уж ему-то скорая смерть не грозит, он понимал, что словам ее верить не стоит, и, утратив охоту развлекать ее, проводил долгие часы, раздумывая о своей жизни, о смысле жизни в целом, или попросту напиваясь. Сколько он себя помнил, он всегда страстно любил жизнь, и совсем не хотел умирать.

Однако же после того, как царственную чету поразил демон Амель, царица напрочь забыла о Небамуне.

Он вернулся в отряд стражи и защищал дворец от тех, кто называл царя с царицей чудовищами. Он никому не рассказывал о том, чему стал свидетелем. Он снова и снова гадал, что же за зловещее кровяное облачко, живой водоворот крошечных частиц проник в тело царицы, словно она вдохнула его из воздуха. Акаша старалась основать новый культ, свято считая, что стала богиней и что подверглась жестокому нападению благодаря «воле богов», отметивших ее за добродетели, и во благо страны.

Как принято говорить нынче, все это было сплошной брехней. Да, Небамун верил в колдовство, и да, он верил в богов и демонов, однако, подобно многим иным в те времена, отличался безжалостной практичностью. Кроме того, боги, даже если и правда существовали, нередко бывали капризны и злы. И когда взятые в плен колдуньи Мекаре и Маарет объяснили, что причиной мнимому «чуду» была всего лишь случайная выходка бродячего духа, Небамун лишь улыбнулся про себя.

Когда вампир-отступник Хайман вместе с Мекаре и Маарет затеял мятеж и породил немало новых бунтовщиков, чтобы распространить по свету «Божественную кровь», царица вновь вызвала Небамуна к себе – и без долгих объяснений или церемоний превратила его в вампира. Он восстал из мертвых, умирая от жажды, едва сохранив рассудок и мечтая лишь о том, чтобы высасывать из смертных жертв кровь и жизнь, всю, сколько ни есть.