Роуз пришла в ужас. Она никогда не занималась с парнями ничем плохим, а из музыки предпочитала классику. Да, иногда она слушала рок, но… Тут миссис Хейс покачала головой. Отрицать, кто она такая и что она натворила – очень, очень скверно, сказала миссис Хейс. И она не хочет больше видеть Роуз, пока та не одумается и не начнет себя хорошо вести.

Роуз отвели в угрюмое стерильное здание, вручили безобразное бесформенное платье и велели двум старшим ученицам сопровождать ее, куда бы она ни пошла, даже в туалет. Ей не давали ни минутки побыть одной, следили за ней даже во время самых интимных телесных отправлений.

Кормили в приюте ужасно, а уроки состояли из чтения и переписывания стихов из Библии. Роуз били, если она случайно встречалась глазами с другими девочками или учителями, или пыталась «болтать», или задавала вопросы. Ее заставляли на коленках драить пол в столовой за «плохое поведение».

Когда Роуз потребовала, чтобы ей позволили позвонить домой и рассказать тетям, как с ней тут обращаются, ее отвели в карцер – крохотный чуланчик с маленьким окошком под потолком. Старая надзирательница отхлестала ее ремнем и сказала, что пора ей уж хорошенько задуматься над своим поведением, а не то ей вообще никогда не разрешат позвонить семье.

– Неужели ты хочешь быть дурной девочкой? – скорбно вопрошала старуха. – Разве не понимаешь, что твои родители отдали тебя сюда потому, что хотят тебе же помочь? Они не хотят, чтобы ты сейчас была с ними. Ты разочаровала их, ты не слушалась.

Два дня Роуз пролежала на полу карцера, заливаясь слезами. В тесной комнатенке пахло хлоркой и мочой, а из обстановки были лишь соломенный тюфяк да ведро. Дважды в день ей приносили еду. Девочка чуть постарше присела рядом и шепнула:

– Не упрямься. Тебе их не победить. И, пожалуйста, ешь. А то они будут давать тебе одну и ту же порцию снова и снова, пока ты не съешь, даже если все протухнет.

Роуз пришла в ярость. Где же тетя Джулия и тетя Мардж? Где дядя Лестан? А вдруг он узнал, что случилось, разозлился и больше не хочет иметь с ней дела? Нет, в такое поверить она никак не могла. Он не способен отвернуться от нее, даже не поговорив! Но девочку терзал стыд за ее проступок. И еще было стыдно за себя, за то, во что она превратилась – в бесформенной одежде, немытая, нечесаная, все тело чешется и болит.

Ее лихорадило, она чувствовала себя совершенно разбитой. Под бдительными взглядами охранниц ей не получалось сходить в туалет. Тело ломило, голова раскалывалась. В жизни у нее так не болели живот и голова.

У Роуз начался жар, но тут ее повели на первый сеанс групповой терапии. Помыться и принять душ ей не разрешили, так что она чувствовала себя совсем грязной.

На грудь ей прицепили бумажный плакатик с надписью «Я шлюха» и велели признаться перед всеми, что она принимала наркотики, слушала сатанинскую музыку и спала с парнями.

Роуз снова и снова твердила, что она ни с кем не спала и даже не пробовала наркотиков.

И снова и снова другие воспитанницы, обступив ее сплошным кольцом, скандировали:

– Покайся, покайся!

– Скажи: «Я шлюха!»

– Скажи: «Я наркоманка!»

Роуз отказывалась. Рыдала. Она никогда не принимала наркотиков! У них в школе вообще никто не принимал наркотиков! И она никогда ничем таким не занималась с мальчиками – разве только один раз поцеловалась на танцах.

Потом вдруг как-то оказалось, что она лежит на полу, а другие девочки навалились ей на руки и на ноги. Роуз все кричала и кричала, пока ее не начало рвать и она чуть не задохнулась. Она боролась и вырывалась изо всех сил, истошно визжала, брызгая рвотой во все стороны.

Когда она очнулась, в комнате никого не было. Роуз понимала, что серьезно больна. Она вся горела от жара, живот болел просто невыносимо, голова пылала. Заслышав, как кто-нибудь проходит мимо, она снова и снова просила пить, но получала лишь один ответ:

– Симулянтка!

Сколько она пролежала там? Казалось – много дней, но она очень скоро впала в полузабытье. В бреду она беспрестанно умоляла дядю Лестана: «Пожалуйста, пожалуйста, забери меня отсюда! Я не хотела ничего плохого, пожалуйста, прости меня». Наверняка он не хочет, чтобы она так страдала! Наверняка тетя Мардж и тетя Джулия расскажут ему, что случилось. Когда Роуз уводили из зала суда, тетя Мардж билась в истерике.

В какой-то момент Роуз вдруг поняла: она умирает. Она уже не могла думать ни о чем, кроме воды. Стоило ей забыться, как снова мерещилось, будто кто-то дает ей попить. Но она приходила в себя – и воды не было. И никого рядом не было. Никто не проходил мимо, не обзывал ее симулянткой, не велел каяться.

На Роуз снизошло странное спокойствие. Так вот где окончится ее жизнь. Может быть, дядя Лестан просто не знает и не понимает, как здесь ужасно. Да и какая теперь разница?

Иногда она ненадолго засыпала и видела сны, но потом снова приходила в себя, дрожа от лихорадки. Губы у нее растрескались. А живот, грудь и голова так жутко болели, что бедняжка уже не сознавала ничего, кроме боли.