— О-го-го! — гоготал, фыркал, гремел он. — Уф! Ох! Га-га! Пф-ф! Ай-ай-ай! Вот где благодать-то… Вот-то где купанусь… Хо-ха! Мама! Бабер! Устрицын! Лева! Люся! Плюйте на все! Ха-ха! Лезьте в воду! О-го-го-го!

Он кувыркался в лазоревой пенистой влаге, нырял, выскакивал, погружался опять, обивал пену ногами, чуть не плакал от восторга.

— Батюшки! — кричал он. — Обалдею! Матушки! Уй-уй-уй-уй!.. Клянусь — пф-ф! Клянусь кабестаном, коком и кашалотом! Уф! Клянусь гаком, гитовым и гафелем! Вот где здорово-то!..

Испуганная мама даже отпустила на минуту облитого ее радостными слезами Устрицына.

— Койкин! — взволновалась она. — Койкин! Вылезай сейчас же, скверный капитан… Бабер, велите ему… А вдруг тут акулы…

Но капитан Койкин почувствовал себя, должно быть, в родной стихии.

— Акулы? — неистовствовал он, прыгая в волнах, как в рыхлом сене. — Акулы, мамочка? Интересно, какие акулы усидят там, где капитан Койкин купается? Хотел бы я видеть таких акул! Давай их сюда. И сама иди сюда. Иди сюда, мама!

Но мама оказалась не храбрее акулы. Она только с берега увидела, как Койкин, вдосталь набезобразив в воде, прыгнул в надувную купипскую лодку, налег на весла и стрелой понесся вдоль розоватого кораллового берега, загребая воду «ласточкой», с прискользом. Мама махнула рукой.

— Ну погоди ты, погоди, миленький, — пробормотала тогда она пророческим тоном. — Вернись только! Увидишь, что получится.

Предсказав таким образом печальную капитанскую судьбу, она занялась хозяйством.

Между тем Люся и Устрицын, забравшись неподалеку в тесный проход между угловатыми глыбами розового кораллового известняка, обсуждали неожиданно возникший перед ними вопрос. Дело в том, что Люся, на все устрицынские предложения — или побежать к морю, или влезть на пальму и «осмотреть» местность, или даже сделать на ноге печку из влажного прибрежного песка, — отвечала почтительными и робкими отказами. Большими глазами она с восторженной грустью взирала на вихры Николая Андреевича и не соглашалась.

— Ах нет… Устрицын, — печально говорила она. — Разве можно печку? Ах, что вы, Устрицын!.. Как же, вам уж теперь нельзя на пальмы лазить…

Наконец Устрицыну стало непереносно.

— Да что ты, Люсилья? — сердито закричал он. — Что это ты расскучнилась-то? Пальмы нельзя, печки нельзя… Почему это нельзя печечку?..

Люсины глаза стали еще больше и круглее.

— Как же можно нам теперь печки?.. — дрожащим голосом чуть слышно промолвила она. — Как же можно теперь нам в глупые игры играть, когда вы теперь уже — герой…

Несколько мгновений Устрицын, открыв рот, с недоумением разглядывал девочку. Потом, круто повернувшись на месте, он без единого слова понесся сквозь быстро сгущающийся тропический мрак туда, где, полыхая красным светом, горел костер и где двигались вокруг него силуэты мамы, Левы и профессора Бабера.

— Мама! Ну, да мама же! — с негодованием взывал он. — Ну, мамочка же! Ты послушай только, что эта твоя Люська противная говорит…

Мама не сразу ответила на его вопли. Мама пребывала в разнеженном и довольном состоянии.

— Удивляюсь, профессор, — рассуждала мама, помешивая ложкой в кастрюльке, — как это на таком архипелаге — и ни одного дома отдыха? Ведь экая же красота! А запах-то какой! Сразу видно, ужасно здоровый климат. Пахнет-то как?! Морем, песком. Прелесть! Неужели эти острова и всегда были такими необитаемыми?.. Или тут нечем жить?

— Что вы, что вы, дорогая мама! — отвечал ей рокочущий баберовский басок. — Что вы! Отнюдь! Острова Устрицына принадлежат, полагаю я, к тем самым островным группам, которые издавна называют страной золотого века, земным раем. Превосходный климат! Богатейшая растительность! Видели вы большой лесистый островок по соседству? Я уверен — там мы найдем бананы, кокосы, саговые пальмы, хлебное дерево… Море изобилует рыбами, ракообразными… Да, ракообразными, достопочтенная мама! Было время, — все острова в этих морях были плотно заселены… Первые европейцы уверяли даже, что их население занимается только пением и плясками. Ничем больше…

— Как так плясками и пением, профессор? — удивилась мама. — А еще что-нибудь надо же делать?.. Работать-то?..

— Зачем же, дорогая мама, зачем же? В лесу росли готовые плоды. Море оставляло на отмели рыб, моллюсков — вкусную и сытную пищу… Вы представляете себе хлебное дерево, мама? Отличное дерево, прекрасное дерево, превосходное! На нем растут… м-м-да… Как бы это определить точнее? М-м-да, м-м… Да — булки, дорогая мама… Готовые булки… На днях я вам это покажу.

— Ой, что вы, профессор? — ахала мама. — Да не может же быть! Это — прямо как в сказке. Почему же теперь я тут никого не вижу? Куда же они делись все… обитатели-то?.. Неужели куда-нибудь уехали?

— Вымерли, достопочтенная гражданка мама… — отвечал профессор, озабоченно вглядываясь в показания какого-то необыкновенного инструмента. — Вымерли. Как, уехали, куда? Зачем? Отнюдь! Они — вымерли…

— Вымерли? — ужаснулась мама. — Почему вымерли? Отчего?

— От голода, дорогая мама. От голода. Да, да. Так, несомненно. Причиной был голод. По-немецки — «хувгер». По-французски — «фэн». По-болгарски — «глад». На всех языках — плохо. Противно. Отвратительно!

— Как от голода, профессор? Да что вы говорите? А хлебное дерево как же? А рыбы? А эти… булкообразные-то?.. Ведь это же земной рай…