Шрифт:
Профессор улыбнулся, все более и более довольный.
— Наш уважаемый Николай Андреевич, дорогая мама, сейчас стоит… Да, да! Урса Майор [1] там… Малая Медведица — вот… Совершенно ясно. В том положении, в каком находится Николай Андреевич, в настоящий момент время по солнцу равняется восьми часам тридцати минутам утра…
— Ура! — взвизгнул Устрицын. — Вставать надо! Вставать пора, мамусенька! А ты веки вечные спать да спать!..
— Вот так фунт! — не теряя присутствия духа, сказана мама. — Это что же? И у вас, профессор, тоже половина девятого утра?
1
По-латыни — Большая Медведица.
— Отнюдь, высокочтимая мама! — строго нахмурил брови Бабер. — Ни под каким видом. Ни в каком случае. Отнюдь! Это легко сообразить. Разве я не стою к Николаю Андреевичу боком? Так? Следовательно, у меня сейчас половина третьего дня. Да, дня, и ничего другого, ибо я расположился несколько восточнее, чем он…
Бабер поднял очки и важно выставил вперед бороду. Он был очень доволен. Но еще более доволен был капитан Койкин.
— Следовательно! — восторгался капитан, подняв кверху палец. — Следовательно! А? Мама, ненаглядное мое создание! Ты слышала это? Следовательно!.. Клянусь ураганом, утлегарем и Устрицыным! Интересуюсь, как ты из этого выкрутишься?
Несколько секунд царило полное молчание. Члены Купипа, затаив дыхание, следили за мамой. Она стояла, наморщив лоб, и размышляла. Потом решительный огонек вспыхнул в ее глазах. Схватив воткнутую неподалеку в снег лыжную палку, она провела ее острием длинную и глубокую черту перед носом у профессора, от Устрицына прямо на Леву Гельмана.
— Ага! — зловеще сказала она Леве. — Там половина девятого утра? Значит, под тобой-то, мой голубчик, полдевятого вечера? Понимаю! Марш зубы чистить. Я еще тоже географию не совсем забыла…
В следующий миг она сделала еще одну многометровую отметку, перпендикулярную первой.
— У вас, профессор, три часа дня? Чудесно, чудесно! Значит, здесь уже ночь глубокая. А тут шесть часов. А тут — восемь вечера. Так, так…
Ни Койкин, ни ребята, ни даже сам профессор не успели опомниться, как она уже бросилась к тому месту, где намечалась линия восьми часов, стала на ней, попирая ее пятами, и в последний раз пустила в ход свой электрорадиопритягиватель системы Бабера. В тот же момент и ребята и капитан, притянутые мощным аппаратом, уже барахтались на снегу возле нее.
— Ага! — уничтожающе повторила еще раз мама. — Ага! Который тут у меня час, профессор? Восемь? Ну, голубчики, спать! Спать, без единого слова. Интересуюсь, как вы вывернетесь?
— Мама! — негодующе барахтался в снегу Койкин… — Мама, да превосходная же ты личность… Да ты хоть меня-то отпусти! Что же это, и мне, что ли, с ними спать ложиться?
— А ты что еще за особенный? — холодно ответствовала мама. — Конечно, и тебе спать. Нечего, друг мой, нечего. Я тебя научу, как на свете жить…
Удрученные ребята отправились в палатку.
— Бабер, — жалобно начал было Койкин, но вдруг махнул рукой и поплелся вслед за ними.
— Смотри ты, капитан! — ядовито произнесла вслед ему мама. — Смотри ты у меня. А то я про все твои штучки расскажу. Вот что, профессор: пускай-ка они тут этих моих заметок на полу ножищами не стирают. Мне так будет удобнее: все-таки — часы. А завтра я им везде половички чистенькие постелю…
Профессор Бабер стоял задумавшись и держал свою бороду зажатой в меховую перчатку. Потом он внезапно снял перчатку и протянул руку маме.
— Глубокоуважаемая мама! — сказал он взволнованным голосом. — Это превосходно. Прекрасно. Чок эйи. Трэ бьем. Вэри бьютифулл. Зер гут.
Тихая и ясная зимняя погода стояла на следующий день над полюсом. Красивые яркие звезды с некоторым недоумением взирали на раскинутый среди белых пустынь купипский лагерь; смотрели они и на темное веретенообразное тело цельнометаллического дирижабля «Купип-01», привязанного к угловатым торосам. Вдоль дирижабля, поскрипывая сухим снегом, ходил дежурный часовой с винтовкой, а возле самого полюса во все стороны тянулись проведенные лыжными палками глубокие снежные борозды: по приказанию профессора Бабера экипаж дирижабля о сто роялю обходил мамины отметки. Мамины часы, самые большие в мире, в горделивом молчании шли вперед. Неизмеримо-огромный земной шар, бешено крутясь, увлекал за собой их пушистые снежные стрелки.
В большой, прочно укрепленной на снегу палатке было тепло и уютно. Члены Купипа лежали под легкими стенками спальных мешков. Некоторые из них хитроумно бредили. Другие достопочтенно храпели. Устрицын со вкусом сосал во сне собственный кулак: должно, быть, ему снилось, что кулак — пирожное; а может быть, что он сам — медведь в берлоге.
Люся Тузова проснулась раньше других. Высунув нос из мешка, она долго не понимала, что с ней и куда юна попала. Вдали, за путаницей каких-то столбиков, подпорок и веревок, горела большая керосиновая лампа-молния. Под ней, около легкого столика, укрепленного на стойках, тихо разговаривая, сидели профессор Бабер и мама. Пушистые волосы мамы золотились в ламповом луче. Заботливо оттопырив губы, она большущей иглой штопала сначала устрицынские рукавицы, прогрызенные на концах пальцев, потом прожженное табаком кашне капитана. Она работала и слушала, и вид у нее был теплый, деловитый, уютный. «Вот уж настоящая мама!» разнежась, подумала Люся. В следующий момент, однако, она навострила уши.