— Ты первый, кому я об этом рассказала. Я не говорила ни о чем даже своим лучшим подругам.

— Ну, а моя матушка — лесбиянка. Если тебе надо было высказать кому-то всю эту гадость, то ты нашла для этого самого подходящего парня. О своей матери я тоже никому не рассказывал, кроме тебя. Пошли. — Он взял ее за руку. — Давай поедим.

Шейна съела два шоколадных батончика, а Грег три. Запивали они еду ледяной водой, на молоко им не хватило денег, на двоих в их карманах оказалось всего четыре с полтиной. В машине было жарко, Шейна сидела у открытого окна: ела шоколад и роняла крошки на голый живот. Она говорила, говорила без конца, не в силах остановиться.

— Моя мама… знаешь, она такая храбрая. Перед этим случаем мы не были с ней особенно близки. Она всегда очень поздно приходила с работы, и папа всегда говорил, что она совершенно не занимается моим воспитанием и ей вообще нет до меня никакого дела. Но в ту ночь… она была просто великолепна. Она пыталась отнять у него нож, и он ее чуть было не зарезал. Это было ужасно. — Она посмотрела на Грега и бросила на заднее сиденье обертку от батончика. — Я хочу сказать… может быть, тебе стоит поговорить с отцом и обсудить с ним важные для тебя вещи. Вот я уже не думаю, что моей маме нет до меня дела. Теперь мы с ней лучшие друзья.

— А ты знаешь, кто такие лесбиянки? — спросил он, взяв щетку Шейны и расчесывая свои волосы.

— Конечно, знаю, мне же тринадцать лет, а не три годика. Тебе об этом сказала твоя мать? Как она тебе это преподнесла?

— В том-то все и дело, что ни хрена она мне не рассказывала. Да и отец ничего мне не сказал. — Он говорил отрывисто и зло. — Три года назад я однажды пришел домой из школы и вижу — моя матушка и та баба только что вышли из душа и лежат на постели, завернутые в простыни. Они не знали, что я их вижу. А через несколько дней я наблюдал, как они взасос целуются, тут у меня окончательно поехала крыша. — Он выругался. Испугавшись, он посмотрел на Шейну, но она не обратила никакого внимания на бранное выражение, она всем телом подалась к нему и ловила каждое его слово. — Это так тошно… Видеть, как твоя собственная мать целуется с женщиной, как с мужчиной. Я-то все знал, а вот отец ни о чем не догадывался, а мне и невдомек было, что все это значит. Как бы то ни было…

— Ну знаешь, — заговорила Шейна, — быть лесбиянкой — это еще не так ужасно. Это же не преступление и ничего такого здесь нет, и не так уж это противно. Просто это другие люди, вот и все. Я хочу сказать, что если твоя мама любит ту женщину, то это ее дело и тебя это не касается. Тебе же не понравится, если она начнет учить тебя, кого тебе любить?

Шейна ощутила себя такой взрослой и мудрой. До этого ей еще не приходилось вести с мальчиками столь откровенные разговоры. Она подняла глаза и натолкнулась на его изучающий взгляд.

— Знаешь, у меня есть подружка.

— О, — вырвалось у нее. Сердце куда-то провалилось. — Это просто здорово.

Она отвернулась и стала смотреть в окно на людей, сновавших по стоянке.

— А ты знаешь, то, что ты мне сказала — имеет смысл. О моей маме и о другом…

Шейна не отвечала. Ей не хотелось на него смотреть.

— Мне правда очень жаль, что с тобой это случилось. Я знаю, что тебе было очень непросто сказать мне об этом.

— Да, нелегко, — ответила она, чувствуя, что по ее щекам текут слезы.

— Ты мне очень нравишься. Я хочу, чтобы мы стали друзьями. Это неважно, что у меня есть подружка, но такого друга, как ты, с которым можно говорить обо всем, у меня нет. Ты меня понимаешь?

— Понимаю.

Улыбка сбежала с его лица, он стал серьезным и озабоченным. Он потянулся к ней и коснулся ее руки.

— Если у тебя возникнут неприятности, звони мне. Звони, даже если и не будет никаких неприятностей. В следующий раз мы покатаемся дольше. На настоящих волнах.

Поговорив с Каннингхэмом и узнав о смерти Мэнни Эрнандеса и об обнаружении орудия убийства в деле Лопес — Макдональд, Лили закончила уборку в спальне и приготовилась атаковать кухню. Джон уехал из дома накануне вечером, Шейна ночевала у подруги, и Лили провела ночь в совершенно пустом доме. Ричард пытался пригласить ее сначала к себе, потом соблазнял походом на концерт джазовой музыки, но она решительно ему отказала. После мучительной бессонной ночи, Лили поняла, что ей надо все ему рассказать. Этот человек хотел связать с ней свою жизнь, жил в предвкушении того дня, когда они смогут наконец соединиться. Даже если ее преступление останется нераскрытым, она все равно не сможет жить, не открывшись ему. Она должна была предоставить ему выбор — остаться с ней или уйти. Она по-настоящему любила его.

Ведерко с моющим раствором стояло у двери спальни, но все ее внимание было приковано к телефону на ночном столике. Приступ уборочной лихорадки, охвативший ее, являлся способом убежать от вопросов, на которые у нее не было ответов. Однако уборка не помогла. Она набрала номер, решив позвонить в архив тюрьмы.

— Говорит Лили Форрестер из прокуратуры. Мне надо узнать время поступления и освобождения одного задержанного. Давайте посмотрим, — проговорила она равнодушным тоном, давая понять, что ее просто интересует чистая информация, — его имя Бобби Эрнандес. Он был задержан и помещен в тюрьму где-то в конце апреля.