Генералиссимус Суворов, то есть тип, замаскированный под него, напротив, был, как и в жизни, болезненно вертлявым и нетерпеливым. Складывалось впечатление, что он сидит на раскаленной докрасна плите или на гвоздях, забитых оратором в черном чулке. Все время потирал руки, откровенно деревянные, к тому же плохо обточенные, и перебивал докладчика неуместными вопросами.

Очевидной жемчужиной всего президиума была дебелая госпожа в образе императрицы Екатерины Второй. Одеяния, в которых пребывало ее полнокровное потасканное тело, представляли собой средней руки стилизованный гибрид между бальным платьем времен рококо и банальной ночной рубашкой времен модерна. Всем была бы хороша эта импровизированная «Екатерина Вторая», если бы не потела так обильно, особенно ноги. Они у нее, кажется, имели свойство пухнуть. Очевидно, это были последствия бурной дворцовой молодости.

Последним в этой цепи великих был некто со стеклянным глазом. Конечно, это мог быть и настоящий Анатолий Иванович, загримированный под себя самого, чтобы никто из присутствующих не подумал, будто это и в самом деле он. Создавалось даже такое впечатление, что это он всем тут руководит. Наверно, был теневым управляющим в этом царстве теней.

Подсвеченные снизу, члены президиума напоминали огромные игральные карты, вынутые из какой-то магической колоды мошенника. Только вот игра велась на жизнь и смерть. Так тебе, по крайней мере, казалось. Докладчик в черном чулке тем временем делал свое дело. Точнее, делал его рот.

— Вспомним: в критические минуты нам всегда была полезна хирургия. Великие мастера Государственного Дела не останавливались перед удалением самых кровоточащих кусков мяса. Если речь шла о будущем, надо было резать — чего бы это ни стоило. Наша с вами история — это история безжалостной хирургии. Вы видели, как, сброшенные в подвалы Ипатьевского дома, корчились под штыками исполнителей царь Николай Второй и вся семья? А это было не что иное, как удаление гланд. Потому что Держава должна была жить дальше. Гемофильный царь уже не успевал за нею. Сейчас перед нами нечто подобное. Следует вспороть это больное тело изнутри! Распустить всех по домам, опустить занавес. Мы подарим всем их, простите за слово, вожделенную независимость. Мы научим их побеждать на референдумах. Потому что референдум — это идеальный способ манипулировать людьми, оставляя у них иллюзию, как будто они сами решают свою судьбу. Мы научим их любви к Государству. А это означает — к насилию, обману и мздоимству. Мы предоставим им полную свободу загонять себя в пропасть. Вот полная, прошу прощения, независимость для республик. Но при этом кое-что оставим за собой…

— Что будет с Аляской? — завертелся на худом заду «генералиссимус Суворов».

— Мы всегда готовы встать в защиту тамошнего русскоязычного населения, — не моргнув (а может, моргнув) глазом, четко и исчерпывающе ответил Черный Чулок.

— Не сметь забывать про Аляску! — выкрикнул «Суворов».

— Замальчи! Ду, шайсенер мудак! — прикрикнула на «генералиссимуса» немецкоязычная «Екатерина Вторая».

При этом «Ленин» довольно злорадно захихикал, в то время как «Анатолий Иванович» (Анатолий Иванович?) призвал президиум к послушанию.

— Аляска Аляской, — вмешался проницательнейший «Дзержинский», — но только что вы сказали преинтереснейшую фразу: «… кое-что мы оставим за собой». Что тут имеется в виду?

— Будущее, — ответил Черный Чулок. — Оставим за собой не столько разодранное тело, сколько отдельные жизнеспособные органы. Сохраним определенные кабинеты, комитеты, учреждения. Сохраним определенную вертикальность в их отношениях. Смешней всего то, что эти органы (головы, ноги, руки, яйца) вдруг начнут действовать в интересах независимых республик.

— Пгавда? — поинтересовался «Ленин».

— В том-то и дело, что нет, — подтвердил его сомнения рот докладчика. — На самом деле они будут готовить наше будущее. Во главе новоиспеченных, пардон, независимых, правительств возникнут опробованные нами и нами же назначенные исполнители. Хаос порождает хаос. Там, где это невозможно, к власти придут просто ублюдки. Или политические проститутки, Владимир Ильич. Или, наконец, просто ничтожества. Все потонет в серости. В скукотище. Исполинская волна энтропии, разорвавшая Великую Империю, разнесет в щепки и независимые, прошу прощенья, державки. Все это будет выглядеть слишком карикатурно: эти назначенные нами президенты, эти купленные нами парламенты. Эти пограничные конфликты шиитов с суннитами, католиков с кришнаитами, а православных с дзен-буддистами. Эти героические попытки западных банкиров научить сумасшедших свободе. Эти голодные междоусобицы, бунты и забастовки. Эта индустрия церквей и борделей. Великое непотребство указов, конституций и деклараций. И тотальная помойка, нет, множество независимых помоек во главе с несуразными марионетками. Вот наша программа действий. Все чаще и чаще будут оглядываться народы назад. И видеть в своих обманутых видениях Великую Державу — космическую, огненную, широкую, тысячелетнюю. Все хуже и хуже будет выглядеть в сравнении с нею эта, позвольте, независимость. Сама идея чего-то подобного окажется навеки…

— Обосранной, — подсказал «Иван Грозный».

— Благодарю, что-то подобное я и хотел сказать, — вежливо согласился докладчик. — Тогда все они, — я имею в виду народы — опять захотят ее, Державу. Ведь все посыплется, как морской песок. Ведь все начнет рушиться. Великий зверинец будет хозяйничать вокруг! И никакого другого выбора! При этом я имею в виду уже не столько политический, экономический, сколько моральный выбор.

Буря аплодисментов затопила зал.

— А что будет с Польшей и Финляндией? — выскочил «Суворов» после того, как аплодисменты утихли.

— Замальчи, старый дурной копф! — разозлилась «Екатерина Вторая».

«Суворов» поцеловал ей руку, поскольку сидел рядом. Потную, всю в веснушках и пудре, руку яснейшей императрицы.

— Все будет хорошо, — заверил докладчик. — Польшу мы сделаем полигоном от моря до моря, а Финляндию зальем водкой. Мы отменим их сухой закон, как противоречащий правам человека!

Все опять зааплодировали. «Ленин», мелко похихикивая, вытащил из жилетного кармана заводную мышку и пустил ее бегать по столу президиума. Громко хлопая по столу ладонью, сам же ее поймал и скрутил-таки игрушечную голову. Впрочем, мышка могла быть и живой.