— А вообще, капитан, на каком таком основании вы обращаетесь со мной так, словно я одна из ваших крыс? — вспомнил ты наконец об основополагающих правах человека.

— Вы задержаны в зоне правительственного сообщения и связи. Этого достаточно, — четко объяснил он.

— Для чего достаточно? — поинтересовался ты.

— Для всего, — пообещал капитан.

И приказал одному из своих орлов закрыть клетку снаружи. Потому что там были еще одни двери, решетчатые. А сам пошел — очевидно, куда-то и кому-то докладывать. Выяснять обстоятельства.

— Империя интересна тем, что некоторые обстоятельства выясняются в ней по нескольку сот лет. Потом всех реабилитируют — и жертв, и палачей, но это уже не имеет никакого значения, — говоришь ты и, вздохнув, впадаешь в дремоту, прислонившись спиной к холодным металлическим дверям, за которыми что-то мечется и скребется.

Возможно, лет через триста археологи найдут мой скелет…

Но из твоего намерения лет триста поспать не вышло ничего. Минут через пять ты почувствовал на своем плече мягкую и тяжелую руку.

— Какого еще хрена? — хрипло поинтересовался ты, насилу поднимая свинцовые веки.

Над тобой склонился гражданин с невыразительной внешностью, но в костюме и при галстуке, которые не вполне гармонировали с окружающей ситуацией.

— Отто Вильгельмович? — спросил он.

Этого было достаточно. Необходимости махать перед твоим носом красным удостоверением уже не было, хотя он все-таки дисциплинированно помахал.

— Очень рад нашей встрече, — улыбнулся он.

— Радость человеческого общения, — мрачно вздохнул ты.

— Ну, зря вы так, — еще сердечней улыбнулся он. — Называйте меня … э-э… Сашком.

— Не буду, — отрубил ты. — Все равно никакой вы не Сашко.

— Все относительно, господин фон Ф., уверяю вас, — убедительно сказал он. — Какая разница, как называется это тленное тело? Главное — бессмертная душа. А у нее нет земного имени, слишком тесно для нее любое из имен человеческих. В некотором смысле и вы не Артур… Да сидите, сидите…

У него было гораздо больше оснований сказать «лежите, лежите», но по старой служебной привычке он допустил неточность. Он сел посредине клетки на стул, который, наверно, принес сюда сам.

— Я немного покурю тут у вас, ничего? — поинтересовался он вежливо.

— Чувствуйте себя как дома, — разрешил ты.

Он искренне расхохотался.

— Всегда ценил ваш тонкий, слегка недобрый, черный юмор. Эти намеки, эти обобщения, эти неожиданные параллели и метафоры! Вот и сейчас вы не просто употребили традиционное выражение «как дома» относительно — смешно сказать — клетки. Мне кажется, что таким образом вы прежде всего высмеяли всю нашу социалистическую родину. Не так ли, Вильгельмович? — Он фанатично затянулся дымом.

— Конечно, — кивнул ты. — Но это только между нами, — добавил шепотом. — Больше никому об этом не говорите.

— Ну что вы! — «Сашко» снова развеселился. — Это совершенно нормальная мысль. Я уважаю хорошую сатиру! Вы же знаете, что у нас теперь свободное изъявление сатирической мысли. Как говорят, демократия — прекрасная вещь, но ничего худшего человечество придумать не могло. Так что криминала в ваших словах нет ни малейшего. Другое дело — если бы вы задумали насильственное свержение существующего государственного строя.

— Несуществующего, — поправил ты его.

Он с пониманием закивал головой.

— Ситуация с нашим государственным строем действительно сложная, так что я разделяю ваше беспокойство. — Сигарета, кажется, была слишком влажной, потому что постоянно тухла, и ему приходилось снова и снова лезть в карманы штанов за спичками. — Но дело не выглядит совсем безнадежным. Все наши планы мы связываем с объединением здоровых патриотических сил, которые пока что действовали совершенно разрозненно. Ешь твою клешь, уже скоро неделя, как гнию под землей, даже сигареты отсырели!

— И что вы тут делаете? — нехотя спросил ты.

— Мы и сами не знаем, — доверительно объяснил «Сашко». — Какое-то глобальное событие, кто-то с кем-то тут встречается. А мы, так сказать, на посту. Случайно получили информацию о вашем задержании. Решили немного развлечь старого знакомого. Кстати, как вам мой украинский?

— Оставляет желать худшего, — заметил ты. — Слишком правильный, и это делает сразу очевидной вашу профессию…

— Десять лет в этой сраной Москве, а ридной мовы не забув, — похвалился «Сашко». — Возглавляю в нашем комитете первичную ячейку общества украинского языка. Кстати, стих недавно написал!.. Как я мог забыть?