Открываешь глаза. Вот по трубе ползет змея. Должно быть, хочет прыгнуть к тебе в ванну. Но как она сможет спрыгнуть? Для того чтобы прыгнуть, нужны какие-никакие ноги. А у змей ног нет, за исключением медянок. Она не прыгнуть хочет — нет, она упасть хочет к тебе в ванну. Сползет по трубе немного ниже — и кранты.

— Галя! — зовешь ты.

Как в пропасть.

— Галя, забери отсюда змею!

Пьяная, а все-таки откликнулась. Пришла и села на пол. Рукой болтает в воде.

— Какая змея, что ты несешь? — спрашивает так устало-устало.

— Вон, видишь, на трубе? Эфа! — тебе становится нестерпимо смешно, просто покатываешься от хохота. — Эфа! Молодая эфа! Вон она, сучара!.. — Тебя прямо колотит от смеха.

— Это изоляция, кретин, — говорит она так тихо-тихо и начинает тебя целовать.

Ее растрепанные волосы ложатся на воду. Она обцеловывает твою голову, только голову, так что ты перестаешь хохотать и начинаешь удивляться: разве можно так любить чью-то голову? Ну ладно там мышцы, бедра, грудную клетку, пах. Но голову? Что-то похожее уже было сегодня — горячая вода, поцелуи. Главное — лежать смирно и не двигаться, потому что, если сейчас она доберется до твоих плечей и груди, не избежать царапин и укусов. Есть в ней такая особенность. После свиданий с нею ты всегда ходишь помеченный следами ее страсти, как бедолага, выпущенный из камеры пыток. Ей просто необходимо встретить в этой жизни доброго и нежного мазохиста, без дурных привычек, материально обеспеченного, внимательного в быту. И она будет счастлива. Обязательно будет, ты веришь в это.

— Что там происходит на улице? — спрашиваешь в перерыве между поцелуями.

— Дождь, — говорит она и наконец уходит.

Еще немного полежать — и в дорогу. Вода все равно остывает, музыка на кассете заканчивается объединенным хором индейцев и конкистадоров, водку она допьет своими силами, даже если у нее где-нибудь припрятана еще одна бутылка. Мои парни гибнут во имя водки, а она тут позволяет себе бросаться бутылками в стены!

Выпускаешь воду в подземный мир. Она вытекает с глухим бормотаньем. Прощай, вода, я любил тебя, как любовник, я провел с тобой неплохие полчаса, до следующей встречи!

На полу лежит большое пушистое полотенце, принесенное ею. Уровень воды под тобой неуклонно падает, и ничто тут уже не поможет…

Но ты стоишь в ванне, а Галя уже снова рядом, она напротив, она разворачивает тебя, она вынимает тебя из полотенца и наклоняется вперед, и прижимает тебя спиной к кафельной стене, и так фиксирует, а сама руками упирается в кафель, но ты немного сползаешь, уже почти готовый, и она начинает что-то искать губами и таки находит, и ты закрываешь глаза. И столько во всем этом страсти, но и нежности, твердости, но и печали, и чувствуешь себя, как чувствуют, наверно, насилуемые, сосредотачиваешься только на ощущениях, на музыке, замирающей в комнате, но какая-то улыбка бродит по тебе, и ты хочешь только любить, любить, любить, и хочется петь осанну ее губам, потому что вся она — губы, язык, это напоминает упражнение для продольной флейты, ты прибываешь, как фонтан, и это длится почти вечность, так что каравеллы успевают вернуться, и из тебя вылетает голос, но и не только, ты переполнен — и ты взрываешься, потому что, как и любая другая вечность, эта — имеет свой конец…

Она заворачивает тебя в полотенце и молча выходит.

— Ну что, доиграла кассета? — спрашиваешь, возвращаясь в комнату уже одетым.

— Ты никуда не пойдешь, — отвечает Галя. — Я прошу тебя, не ходи никуда. У тебя правда высокая температура. Я сейчас приготовлю яичницу, а ты ложись. Тебе нужно вылежаться. Ты не можешь сейчас никуда идти — на улице дождь. Я не буду мешать тебе, ты просто поспишь. Я налью тебе еще водки, но ты должен обязательно лечь, иначе водка не подействует. Ты можешь преспокойно остаться тут до завтра, тебе обязательно нужно отогреться и спокойно полежать. Завтра же воскресенье. Ты будешь лежать один. У меня есть раскладушка, я буду рядом, я просто буду рядом, просто я буду подавать тебе то, что ты захочешь. Я могу принести из аптеки каких-нибудь лекарств. Ну не уходи, хорошо?..

— Знаешь, Галя, после водки, может, не нужно употреблять никаких лекарств, — начинаешь задумчиво, но она тебя перебивает:

— Ну хорошо, лекарств не нужно. Я не пойду за ними. Я поищу для тебя меду, молока…

— Да и, кроме того, — продолжаешь ты, — у меня куча дел. Должен быть вечером в общежитии…

— Что, опять на два фронта? В общежитии! Уже договорился на сегодня? Да?..

— При чем тут это? Ты же знаешь, я пишу роман в стихах.

— Я дам тебе бумагу, ручку. Пиши его тут. Я буду совсем тихонькая, ничем тебя не буду отвлекать. Ты ляжешь в теплую постель и будешь писать хоть до утра…

— Это невозможно, Галя. Это очень тонкие вещи, тонкие материи. Это дело моей жизни. Я не могу тебе так просто это объяснить, но я должен идти. Короче я пойду, да?

— Нет! — кричит она безумным голосом и бросается на тебя.

Это прыжок сильной женщины, изрядно тренированной, изрядно пьяной. Вы падаете на пол, на мокрый непросыхающий плащ, в котором ты пришел. Она бьет тебя по лицу — наотмашь, толчет тебя локтями, царапает. Она так ударила тебя по подбородку, что ты прикусил язык, и это внезапно придает тебе силы. Выворачиваешься из-под нее, и, хотя она ловит тебя за ногу, все же успеваешь дать ей по ребрам, а потом опять падаешь, не удержав равновесия. Она тянет тебя за свитер, под свитером трещит рубашка, и она наконец находит твою незащищенную ключицу и впивается в нее зубами. Тогда ты почти инстинктивно бьешь ее под дых коленом, и она на время теряет дыхание. Ты таки успеваешь встать и ударить ее ребром ладони по шее. Но она, поднимаясь, резко бьет тебя головой между ног. Ты почти теряешь сознание от боли, но не даешь себе расслабиться, потому что это означало бы верную смерть. Наоборот, отбиваешься от нее ногами, не подпуская слишком близко к себе, хотя это мало помогает, потому что она хватает перевернутый стул и начинает им бить тебя по ногам. У стула отламывается ножка, и ты пытаешься защищаться ею, но она бросает в тебя остатками стула, а сама успевает схватить ножку и начинает блестяще фехтовать ею. Прикрываясь схваченной с постели подушкой, ты переходишь в ближний бой и, поймав ее на том, что она неосторожно раскрылась, наконец наносишь свой давний, свой коронный, известный еще со школьных лет, удар — хук справа, принесший тебе в свое время не одну победу на областных и межобластных соревнованиях.

Она отлетает в противоположный угол. Рефери считает до десяти. Нокаут.

— Отто, это все? — жалобно шмыгая носом, спрашивает она через минуту. — Это все, я спрашиваю? Я спрашиваю тебя: это все? Ты больше не придешь? Не придешь, я спрашиваю тебя? Это все? Отвечай: это все?

— Я буду всегда помнить о тебе, — отвечаешь ты и одновременно дрожащими от напряжения руками заправляешь разодранную рубашку.

— Ты одна из моих самых светлых любовей. Я хотел, чтобы тебе было хорошо со мной…