— Суров у нас оружничий, суров. Но, слава богу — отходчив.

Тему «богопротивной свечки» удалось вообще замять.

Будущее вырисовывалось туманно: через две недели вернётся конюший, кравчий добьётся перевода в свою службу и отправит меня в командировку в Елно. Там я тихонько займусь своими делами в Пердуновке. Следующей зимой явлюсь к князю, получу благодарность «за верную и беспорочную». И — свободу! До следующей мобилизации — сбора ополчения. Куда я снова обязан буду явиться, «конно и оружно».

Ну, это ещё… «живы будем — поглядим» — русская народная мудрость.

Демьян, озабоченный риском для собственной жизни и чести господина своего — резких движений делать не будет. Скорее наоборот — будет меня изо всех сил оберегать. Чтобы меня кто другой не прирезал. Пока он поймёт, что никаких «сундуков с грамоткой» нет… пока надёжно в этом удостоверится… За это время… такие «сундуки» могут и в самом деле появиться.

А пока эта бодяга тянется… Точки с приличной кирпичной глиной известны возле многих городов. Список надо бы расширить. И по известняку — тоже. Прикинуть удобные места для строительства мельниц и лесопилок, приметить лесные делянки, потолковать с боярами — много не будет, но пару-тройку «психов», которые захотят своих челядинцев в «белые избы» переселить… а может — и смердов… В городе надо несколько участков взять — лучше бы целую улицу, и отстроить за свой счёт — просто для демонстрации… Надо поточнее прикинуть здешние возможности по сбыту — всё-таки, второй город в стране, плюс пригородные, плюс вниз по Днепру… А там пожар какой-нибудь… У меня пожары уже не худо получаются…

Я надраивал чешую, потом принялся пришивать её к кожаной безрукавке-основе. Сижу тихо-спокойно, никого не трогаю, доспех починяю. Как кот Бегемот. Даже мурлыкаю под нос что-то. Зашёл Будда, посмотрел молча, ткнул пальцем в нитяной жгут.

— Вощить. Гущее.

И ушёл.

Жаль. Разговаривать не хочет. А мне его рассказы интересны были. Ну и ладно. Двери здесь могучие, запоры крепкие, чулан мой прогрет. Широкий настил, вроде привычного палкодрома, завален тряпьём, железом, шкурами, приспособами… — приберусь, разложу поудобнее да спать и завалюсь. Перетерплю две недели — и домой. А дома-то у меня… Дома — хорошо.

Оружейка представляла собой несколько бревенчатых срубов, врытых в землю, соединённых между собой проходами и накрытых крепкими бревенчатыми крышами. Как я понял, строение это начато было ещё при Мономахе. Потом неоднократно расширялось и перестраивалось.

Понятно, что «врыто» не потому что взрывается, как закапывают в котлованы цеха по производству взрывчатки. Раз в год та же Рубежанская «Заря» грохала, бульдозеры сгребали в сторону остатки конструкций, четыре закрытых гроба со строительным мусором — там и ошмётков не оставалось — отправлялись на кладбище. И снова… «во славу Родины», пока кто-нибудь не шаркнет парусиновой подошвой по чересчур высохшему полу.

Здесь этой проблемы нет — просто принято хранить ценности в земле. «Из-под земли достану!» — не метафора, а элемент денежного обращения. Что оружейка, что «скотница» — казна — закопаны. Гости к нам не на крыльцо всходят, а по лесенке спускаются. Что я и слышу: кто-то спускается в главный зал. Осторожно, медленно, чем-то шурша… А мои коллеги в трудном деле наведения глянца на княжий оружейный мусор — на обедню ушли. И я тут один… И кого ж это мне ныне бог послал?

Прихватил, что под руку попало — топорец боевой с чеканом, выглянул из своего закутка…

Оп-па… Не ожидал. Сама их княжеско-благородная милость, «девица всея Руси», одна… Наверное, пришла благодарить за своё спасение от лютой смерти на пожаре. Поди, и медальку от начальства даст. И от себя, может статься, как-нибудь… лично.

— Здравствовать тебе, великая княжна Елена Ростиславовна. По какой нужде великой в наш погреб, тёмный да смрадный, твоя милость явивши?

— Ой! Фу! Напугал. Выскочил будто домовой из запечка! А мастера где? В церкву пошли? Ну, может и ты сгодишься. Хочу подобрать… Надобен кинжальчик простенький. Но — не простоватый! Такой… благородной девице приличный.

Чего-то слов искренней признательности и сердечной благодарности — не произрекает… Это она так, для разговора, наверное. А вот оглядится, осмотрится, да мне полную шапку каменьев самоцветных и отсыпет. Мабуть… «Дурень думкой богатеет» — русская народная… мда…

Пыль сдул, на краешек усадил, в каменку полешко для света подкинул, сбегал-принёс. Целую охапку колюще-режущего на выбор. С десяток разных кинжалов.

Неправда ваша — чистим регулярно. Своими «привычными, заботливыми» ручонками. Вот только не надо… пошлых ассоциаций!

Когда берёшь в руки настоящий, удобный, «твой» ствол, когда проводишь по нему пальцами… просто чтобы ощутить изысканность линий… его восхитительно гладкие поверхности, точные, продуманные, такие естественные впадины и выпуклости… сжимаешь в кулаке, чуть отпуская и снова вздёргивая, поворачивая кисть, слегка «переступая пальцами» на нём… когда укладываешь его на ладонь и медленно проворачиваешь, воспринимая заключённую в нём мощь и совершенство форм… мизерность необходимых усилий, отделяющих тебя и его от твоей смерти… подымаешь и наводишь на цель… чуть поигрывая микродвижениями… ощущая его как своё продолжение… как часть собственного тела… естественную, неотделимую, в который ты весь сфокусировался… ищущую, жаждущую выплюнуть приготовленное… прямо туда, прямо в одно-единственное, нужное место… ещё не осознавшее, но уже выбранное и подсознательно ожидающего твоего… внимания… делаешь лёгкое, почти незаметное, напрашивающееся усилие… нежное, уверенное, необратимое… последнее, завершающее… всё — пошла… всё, назад не вернуть, не изменить, не исправить… полетели… обрывки, ошмётки, капли, брызги… попал… как обычно… приятно…