Шрифт:
— Да. Надобна вся эта… сброя воинская. Край надо. Вот я и толкую: отдай, что для боярской дружины. А я про… разбойничье майно не вспомню. А?
Слишком быстро для неё меняется ситуация, скачет её эмоциональное состояние. В начале, уверенная, что я испугаюсь показаний Рыксы, была деловита, энергична, уверена в себе. Когда провалился «план А» — она, хоть и смутилась и рассердилась, но не запаниковала. Предвидела, предусмотрела и вытащила «план Б». Вполне уверенно улыбалась мне: не шиш, который с ножом может кинуться — можно не бояться. А простой честный человек, чужак пришлый, против местной опытной боярыни, опирающейся на закон, на её подворье… не тянет.
Но я не испугался, сам продемонстрировал некоторые познания по теме. У неё возникли сомнения: закон мало знать, надо знать правоприменительную практику. А был ли закличь по вещам взятыми не клетными татями, а речными шишами? А во что станет разборка местных вирников моего майна на её дворе…?
В этот неустоявшийся ещё букет сомнений, туманных вариантов и исходов, вдруг пришедший на смену столь приятной уверенности, вклинилась нотка человеческих отношений. Ей вдруг напомнили, что она не только «хозяйствующий субъект», но и женщина. Способная нравится, вызывать чувства, привлекать мужское внимание.
Полгода вдовства, явно, не прошли для неё легко. Смерть мужа, с реальными или придуманными подробностями о «жаркой сударушке», с которой его сняли перед смертью, управление рассыпающимся хозяйством, юность сына, который ещё должен получить подтверждение своего статуса боярина после похода. А в поход-то надо ещё собрать — ей, бабе, собрать в поход боярскую дружину! Как не ошибиться-то?! А ведь сынок может с той ошибки и погибнуть… тогда… вотчину-то заберут. А меньших куда? Дочек-то скоро и замуж надо…
Энгельгард отмечает:
«Мужик надеется на свой ум, на свою силу, способность к работе. Баба не надеется ни на ум, ни на силу, ни на способность к работе, баба все упование свое кладет на свою красоту, на свою женственность, и если раз ей удалось испытать свою красоту — конец тогда».
Именно это здесь и произошло: оказавшись во главе хозяйства, она вытягивала его, надеясь на свой ум и умение работать. Попыталась «умом» взять очень нужную «дружинную справу». И тут я показал, что «надежда на ум» — ложная. То, что она сама, похоже, чувствовала всё время своего вдовства. И напомнил о том, что она «самая обаятельная и привлекательная».
«Упование на красоту» — для неё естественно, в этом она воспитана и уверенна с самого детства. «Волос долог — ум короток» — русская народная мудрость. То, что ей пришлось, оказавшись, по сути, «первым лицом» в семействе и в вотчине, «надеяться на ум» — несчастье, тяжкое испытание. Моё «тактильное» напоминание легко сбило её в обычную, нормальную, по всей жизни проходящую, колею. Вот на этом «поле» она знает, понимает, умеет.
Конечно, был б её воля… я для неё отнюдь не «венец мечтаний». Чужак мутный. Не «принц на белом коне». Так, юнец-недоросль. У неё свой сын таких же лет. Но…
«Младший лейтенант, мальчик молодой, Все хотят потанцевать с тобой Если бы ты знал женскую тоску по сильному плечу…».Плечи у меня… нормальные. Бывают и шире. Но почему бы и нет? Поиграть, пококетничать с молоденьким мальчиком, «покрутить динамо»… А цель-то… а сумма-то…
И снова Энгельгард:
«За деньги баба продаст любую девку в деревне, сестру, даже и дочь, о самой же и говорить нечего. «Это не мыло, не смылится», «это не лужа, останется и мужу», рассуждает баба… А проданная раз девка продаст, лучше сказать, подведет, даже даром, всех девок из деревни для того, чтобы всех поровнять. Охотники до деревенской клубнички очень хорошо это знают и всегда этим пользуются. Нравы деревенских баб и девок до невероятности просты: деньги, какой-нибудь платок, при известных обстоятельствах, лишь бы только никто не знал, лишь бы шито-крыто, делают все».
В «Святой Руси» о невестах частенько говорят — продали. Ибо брак есть сделка, «рукобитие», результат торга. «А проданная раз девка… о самой же и говорить нечего». Тем более, что стоимость вооружения боярской дружины, даже в усечённом — для лодейного похода — варианте, тянет от полсотни гривен. А уж при нынешнем троекратном росте… «лишь бы шито-крыто», «делают все».
«Бабы скорее берутся за всякое новое дело, если только это дело им, бабам, лично выгодно. Бабы как-то более жадны в деньгах, мелочно жадны, без всякого расчета на будущее, лишь бы только сейчас заполучить побольше денег. Деньгами с бабами гораздо скорее все сделаешь, чем с мужчинами».
Забавно. Прошло полтора века. За тысячи вёрст от поместья Энгельгардта, в другой стране, в другую эпоху, в частной дружеской беседе старых знакомых, вдруг звучат для меня показания очевидца:
— Тамошние бабы очень Энгельгардта не любили. Он мужикам, мужьям их, более водкой платил, а не деньгами.
Не знаю, врать не буду, может, и сплетни злые.
Впрочем, «делают все» не означает «всё и везде». Звать меня в опочивальню… это вряд ли. «Со свиным рылом — в калашный ряд»…
Рада некоторое время пристально разглядывала меня, потом решилась, окинула взглядом трапезную, велела слугам собрать и унести посуду. Едва Резан со старухой-служанкой удалились, и мы остались одни, как она, многозначительно улыбаясь и неотрывно глядя мне в глаза, снова наклонилась ко мне, прогибая спину, нависая, вдруг ставшей особенно видимой, отяжелевшей, грудью над столом. Потом чуть провела рукой по отвороту летника, чуть сдвигая его в сторону, так, чтобы мне был снова хорошо виден выпирающий, сквозь одежду под тяжестью отвисшей груди, сосок.