Сказали ему, что он должен вернуться обратно, но уже на следующий день душа его окажется в раю.

Когда рабби Азулая живого и невредимого подняли из пещеры, то радости евреев не было конца. Рассказал им рабби об увиденном, и всю ночь просидел с учениками, посвящая их в тайны Каббалы. Потом погрузился в микву, надел белый саван, и до наступления рассвета отошла душа его.

Получив меч, султан успокоился, но повелел немедленно замуровать устье колодца. Тотчас явился к нему главный имам Хеврона и со слезами на глазах умолял повелителя не закрывать устье до конца, а оставить небольшое отверстие, дабы просьбы и молитвы мусульман достигали ушей праотца Ибрагима. Султан в раздумье постучал пальцами по эфесу меча. Он колебался. Обычно его приказы выполнялись немедленно. Пойти навстречу имаму означало поступиться собственной честью. Пусть на крохотную, ничтожную долю, но поступиться. С другой стороны, султану не хотелось обижать почтенного старца.

– Повелитель! – имам говорил тихо, но каждое его слово достигало ушей султана. – Дни всех живущих на земле сочтены. Все мы в свое время присоединимся к праотцам и предстанем перед Аллахом, неся на серебряном подносе свиток с нашими деяниями. И говорят сведущие, будто отец Ибрагим, и отец Измаил лично снимают свиток с подноса, и читают его, обсуждая каждую строчку. И если достойны дела мусульманина, и вел он себя в земной жизни праведно и благочестиво, то поднимаются душа Ибрагима и душа Измаила к небесному престолу, и предстают перед Аллахом, и просят о снисхождении к мусульманину. Потому, что нет человека безгрешного, и за каждый поступок придется держать ответ. Зачем же тебе, о повелитель, ссориться с Ибрагимом?

– Хорошо, – после долгого размышления произнес султан. – Быть по-твоему. Пусть мои подданные знают, что их повелитель не самодур, никогда не меняющий своих решений, а мудрый правитель, прислушивающийся к советам мудрецов. Поскольку колодец убивает тех, кто проваливается в него, пусть возведут над ним каменный цветок, а устье сузят так, чтобы в него не смогли проникнуть ни мужчина, ни женщина. Для молитвы и записок этого хватит, а большее ни к чему. Думаю, что отец Ибрагим останется доволен моим решением.

Между рассказами мы крепко угощались. На длинном столе, покрытом снежной белизны скатертью, Мирьям развернула богатства йеменской кухни. Огромные цалуфы – лепешки с чуть подгоревшими краями, жгучий схуг, приготовленный из маленьких красных перчиков и чеснока, пышные бабки с казачьим названием «кубанэ», жареное с травами мясо, рыба под острым соусом, продолговатые, мореные в уксусе и соли маслины – всего не перечислишь. Под маслины хорошо шел арак – анисовая водка.

Приняв очередную рюмку Моти вращал головой и делал большие глаза:

– Чистый пертусин!

– Мы не пьем, а лечимся, – отвечал Моше и предлагал еще по одной.

Когда Мирьям подала темно-коричневые, запеченные по особому рецепту яйца, Моти вспомнил про дядю Сэма, и его память по ассоциации тут же перекинула условный мостик к пещере патриархов.

– А это правда, – спросил он, приканчивая третье яйцо, – будто одна из плит пола Усыпальницы называется «Врата Милосердия»? И будто все произнесенные на ней просьбы немедленно исполняются?

– Врата Милосердия! – Моше тяжело вздохнул. – Есть такая легенда. Очень древняя, очень красивая. Я много лет потратил, пытаясь отыскать что-нибудь поконкретнее красивых преданий. Увы, ничего.

– Это устное предание, или существуют и письменные подтверждения? – тоном серьезного исследователя спросил Моти. Судя по его изменившемуся лицу, он принялся напяливать маску археолога.

– Есть и письменные, – Моше поднялся из-за стола, подошел к стеллажу и поискав несколько минут принес две книги.

– Вот, – сказал он, открывая первую из них. – «Путешествие Биньямина из Туделы». Очень известный и авторитетный источник.

Пошелестев страницами, Моше принялся за чтение.

«Древний Хеврон, стоявший на горе, уже разрушен; нынешний же находится в долине, на поле Махпела, и в нем большой храм во имя святого Авраама, бывший, во время владычества измаильтян, еврейскою синагогой. Христиане воздвигли здесь шесть могил и назвали их именами: Авраама, Сарры, Исаака, Ревекки, Иакова и Лии; говорят всем путешественникам, что это гробницы патриархов и собирают деньги. Если же явится еврей и даст денег привратнику пещеры, то ему отворяют железную дверь, сделанную еще во время праотцев, и он спускается вниз с зажженною свечою в руках; и стоит на ступеньках лестницы, упирающейся в глухую стену, и молится, и просит о спасении и милости.

И говорят, будто в храме, построенном над пещерой, есть одна плита на полу, называемая Врата милосердия, и будто открывается через Врата эти прямой доступ в Сад Небесный, и ухо Всевышнего открыто для тех, кто молится на этой плите. Точного расположения плиты никто не знает, поэтому есть обычай у измаильтян и евреев произносить молитву на всех плитах храма. А храм этот огромен весьма и весьма, и плит в нем множество великое и невозможно ни за день, ни за неделю обойти все плиты. И еще говорят, будто ворота открыты не постоянно, но каждый день есть час или два, когда они открыты.

Почтенные старцы еврейской общины Хеврона, и главный среди них, рабби Исидор, рассказали мне, что в общине хранился сундук, сделанный в точном подобии храма, что над пещерой, и на внутренней части сундука жемчужиной были отмечены Врата Милосердия. Сделали этот сундук люди сведущие в тайном знании, дабы, в минуту опасности, раввин отправлялся к Вратам и возносил молитву. И не было случая, когда молитва возвращалась обратно. Три века назад измаильтяне напали на евреев Хеврона, перебили многих, а имущество разграбили. С тех пор о сундуке ничего не известно.