Шрифт:
Возможно, что Элен и не нуждалась в мудрости Гете, чтобы прийти к подобному выводу, но Гете помог ей прийти к этому выводу именно сейчас. Таково одно из немаловажных преимуществ чтения.
Одна фраза из сегодняшней их беседы, как надгробная плита, давила грудь Элен. Говоря о воскресном визите, Элен старалась отыграться на Лоре. Но Жозеф со своей обычной прямотой в упор спросил ее:
– Какое впечатление произвели на вас моя мать и невестка?
То, что перечувствовала тогда Элен, не укладывалось в мирные слова и выражения. Она поняла, что ее подхватывает желанный ветер удачи, который не раздувает дважды одних и тех же парусов. Взглянув на Жозефа, который подался вперед всем корпусом, ожидая и боясь ее ответа и доверчиво глядя на нее сквозь очки, она поняла всю силу своей власти. Упоительная уверенность овладела ею.
«Я ведь – Победа. Я подымусь, и тогда – кто устоит против меня? Разве я уже больше не Победа?»
Ей стоило сказать всего несколько сдержанных слов, и в нужный момент взглянуть ему прямо в лицо. Она могла бы нанести сразу Саре и Гермине решительный удар и, перейдя во внезапное наступление, одержать победу, которую он сам ей предлагал.
А она все затаила в себе и смолчала. Несколько произнесенных ею слов были тем же молчанием – комплименты, приветливые банальности, обычные выражения симпатии.
С того самого часа в ней кипел гнев амазонки, обманом выведенной из боя. И, измеряя глубину невозвратимого, она содрогалась от отчаяния.
И все же Гете в этот вечер даровал одной душе покой. Элен взяла себя в руки и перестала сомневаться.
«Если я его люблю – что ему до того? Раз он хочет счастья, не требующего ни выбора, ни разлуки с семьей, так ли уж я уверена в ценности моего дара, чтобы навязать ему этот дар? Разве недостаточно мне сознания, что я могу это сделать? Пусть решает судьба, пусть гибнет то, что неспособно жить. Я живу, и я не борюсь более. Пусть он будет со мной, если он должен быть со мной. О верное сердце, постоянное, застывшее и пылающее сердце. Я теряю единственного человека, которого я встретила на своем пути. Но если я его люблю, что ему в том?»
Комната мадемуазель Лепленье была белая, продолговатая, полупустая – келья монахини или полководца. Она пожелала отцу спокойной ночи и, запершись у себя, занялась, как сообщила в письме к своей дорогой Ренэ, выщипыванием перьев у «Бескрылой победы», – «на всякий случай, если они вдруг вздумают вновь отрасти».
XVIII
«А ведь они действительно неплохие люди», – думал Жозеф в купе поезда, уносившего его на следующий день из Парижа в Вандевр. Штерны и впрямь были сама любезность. Вспомнив, как мило пришепетывала Элиза, Жозеф расхохотался, но не зло. Он подумал даже, что толстушка-то ведь перестала жеманиться.
– Ну что, пойдем нынче в Пасс-Лурден? – спросил в следующее воскресенье Жозеф племянника, спустившись в столовую, чисто выбритый, благоухающий душистым мылом, разрумянившийся от холодной воды. Жюстен при свете лампы учил уроки. Еще не рассвело.
Сара налила кофе с молоком в огромные фаянсовые чашки с голубыми цветочками. Жозеф съел по меньшей мере половину кугеля, пару яиц, большой кусок холодного мяса с корнишонами.
– А почему бы тебе не пойти с ними? – заискивающе обратилась Сара к Гийому. Решено было прихватить с собой и Лору. Полоска зари прочертила на востоке сверкающую гладь холодного ночного неба.
Когда они дошли до Пасс-Лурдена, Гийом вытаращил от изумления глаза.
– Правда, очаровательный уголок?
– Н-да… Но нам-то он к чему?
Жозеф снисходительно усмехнулся:
– Чтобы здесь жить!
Гийом нахмурился и энергически прикусил кончик уса.
– Не понимаю… Как так «жить»? И ничего не делать?
– Нет, делать то, что необходимо.
Но в представлении Гийома «необходимое» тесно смыкалось с «возможным».
– Послушай, да уж не думаешь ли ты…
– Как сказать… А почему бы и нет?…
– Но фабрика, Жозеф, наши долги…
– Ну, это само собой разумеется… Кто же говорит о том, чтобы бросать фабрику? Конечно, долги надо выплатить. А что касается остального…
– Чего «остального»? Что ты называешь «остальным»? Послушай, Жозеф, я не понимаю твоих теперешних мыслей. Все это вздор. Неужели ты серьезно думаешь поселиться здесь? Но на какие средства? Ты будешь жить один? Нет? Так с кем же?
Вопрос был поставлен уж слишком в лоб. Жозеф растерялся. Он считал это дело решенным. Правда, все оставалось скорее в области чувств, чем фактов. С другой стороны, Гийом никогда еще не требовал от брата столь прямого объяснения, если не считать, понятно, вопросов, касающихся очесов и пряжи. Очевидно, его направляла чья-то рука. Жозеф не рассердился, он скорее встревожился.
– Иди побегай с Жюстеном, – обратился отец к Лоре.
– Нет, пусть остается. Кажется, все уже переговорено. Впрочем, ты теперь сам видел. Можно вернуться в Вандевр по этой дорожке.
– А мы не зайдем к господину Лепленье? – спросила Лора.
Жозеф сделал вид, что не слышит, и ускорил шаги.
Тем временем Сара получила от Минны письмо. Она его никому не показала, но завела за завтраком дипломатический разговор. Ипполит, сама Сара и Гермина не скупились на похвалы по адресу Штернов. Об утренней прогулке не было сказано ни слова. Но после завтрака Сара имела долгий разговор со старшим сыном.