Жозеф никогда не мог похвастаться особой выдержкой. И не удивительно, что разговор, довольно скоро пошел в повышенном тоне.

– Жозеф! – закричала Сара на сына, который ответил не совсем почтительно на ее вопрос о том, где они были все утро. Ипполит повернулся в его сторону.

– Как ты смеешь так отвечать матери?

– Я тоже не позволю говорить со мной в таком тоне.

– Не смей на меня кричать! Куда ты таскал ребенка?

– Когда вы успокоитесь, я вам все объясню.

– Наглец, замолчи! Слышишь, сейчас же замолчи!

– Вам тоже бы не мешало помолчать. Что за крики? Как будто я человека убил…

– Неблагодарный сын, – прошипела Сара, подымаясь с кресла.

– Вы хотите знать, где мы были? Там, где вам следовало бы побывать еще полгода назад, если у вас есть чувство собственного достоинства.

– Там тебе что-то чересчур, уж нравится, – съязвила Сара.

– Вы правы, там легче дышится, не то что здесь.

Возможно, что слова Жозефа были резче его мыслей.

Но Ипполит вышел из себя:

– Убирайся! Иди в свою комнату, слышишь?

– С удовольствием, – крикнул Жозеф, хотя его встревожило состояние отца. Он ушел, хлопнув дверью с такой силой, что весь дом задрожал.

Холод каморки, служившей Жозефу спальней (три на три с половиной метра), отрезвил его. Он умыл лицо ледяной водой и тут же решил, что вел себя как нельзя более нелепо. Снизу доносились приглушенные рыдания. Он раскаивался, что подвел своей запальчивостью Жюстена, и до самого обеда сидел у себя, пытаясь читать при свете свечи, хотя голова у него горела, а совесть была неспокойна.

Лора тихонько окликнула его через закрытые двери. Спускаясь в столовую, Жозеф почувствовал, что его снова охватывает ярость. Семья уже сидела за столом. У всех был измученный вид, все они были такие жалкие, что любой гнев утих бы.

Жозеф еще и еще раз убедился, – нынешняя сцена была не первой, – что приступы его ярости пугают домашних. Он сел на свое место, развернул салфетку и с тоскливым вздохом пожал плечами. Остатки злобы вытеснила жалость – безграничная, но холодная жалость, и даже снисхождения в ней не было.

Обед прошел в глубоком молчании. Никто ничего не ел. Все чувствовали, что самое главное начнется после этой никому не нужной церемонии. Жозеф встал, подошел к матери и, взяв ее за руку, поцеловал в лоб. Она слегка оттолкнула сына, но уже через минуту рыдала на его плече. Ипполит, насупившись, не подымая глаз, барабанил по тарелке ножом.

Сара добилась примирения мужчин, и они холодно поцеловались, согласно заведенному при подобных обстоятельствах ритуалу. Последовавшая затем сцена хмурых излияний, слава богу, была прервана Жюстеном, у которого вдруг обнаружилось сильнейшее расстройство желудка.

Оставшись одни в обществе сыновей и Миртиля, старшие Зимлеры спокойно и здраво поговорили о господах Лепленье, что с большей пользой можно было сделать шесть часов назад; и когда Гермина спустилась из спальни в столовую, на семейном совете было решено, что в следующее воскресенье они пойдут в усадьбу Планти, чтобы отблагодарить хозяев за котенка.

Потом в обычный час Ипполит и Миртиль отправились пройтись по городу. Жозеф в этот вечер не играл на флейте. Он и Гийом остались сидеть с женщинами, болтая о пустяках, и каждый из них вновь и вновь возвращался мыслью к страшному костру, в пламени которого они чуть было не погибли.

«Но ведь мы ничего не успели сказать друг другу, – думал Жозеф. – Я даже не почувствовал теплоту ее руки».

Тем временем Элен в полумраке гостиной, рассеянно глядя на четко вырисовывающийся в свете лампы мощный череп господина Лепленье и не щадя ни себя, ни того, другого, с безжалостностью хирурга копалась в своей душе.

В тот самый час, когда Жозеф поднялся к себе в каморку, чтобы лечь в постель, она подвела первые итоги. «Что со мной? – думала она. – Как хорошо оп сказал: „Я не слышал такого композитора“. И с какою лаской и добротой этот невежественный младенец протянул мне руку. „Бескрылая победа“, о бедная „Бескрылая победа“, ты так нуждалась сегодня в снисхождении, и этот человек даровал его тебе».

В среду Жозеф ушел с фабрики в пять часов и отправился в Планти, чтобы предупредить хозяев о предполагаемом визите. Он с особой тщательностью занялся своим туалетом, хотя наружность его мало выиграла от всех этих ухищрений. А о галстуке вообще лучше умолчать.

Домой Жозеф вернулся в состоянии такого восторга, который уже нельзя было скрыть от посторонних глаз, даже от глаз его родных.

Куда серьезнее было то, что в субботу вечером он снова появился в Планти, стараясь убедить себя, что ему необходимо подготовить хозяина дома к некоторым странностям семейства Зимлеров. Но господин Лепленье ничуть не удивился его приходу; старик вообще считал вполне естественным, что людям приятно его посещать, и целый вечер зевал гостю прямо в лицо. В конце концов он должен был признать, что молодой Зимлер иногда порет несусветную чушь.