Очень редко, когда я был совсем один, когда мне никто не мешал и когда делать было совсем нечего, я начинал размышлять о том, чего нет. В таких случаях я всегда думал о велосипеде. Я знал, что живем мы бедно и велосипеда у меня не будет, пока не вырасту и не стану сам зарабатывать. Но до той поры было еще очень далеко, и поэтому я иногда выдумывал себе велосипед — будто он у меня есть. Я его не покупал, не крал — просто он откуда-то сам появлялся. Если зайти сейчас за угол избы, то там он и стоит. Новенький, с никелированными щитками, фирмы «Латвело», взрослый мужской велосипед; надо подойти к нему и до предела опустить седло, чтобы ноги доставали до педалей, — и езжай куда хочешь. Я на цыпочках шел за угол — вдруг он там на самом деле стоит. Но нет, ничего там не было. И тогда я снова начинал думать только о том, что есть на самом деле, и брел на речку купаться. Речка была мутная: где-то там выше по течению стояла на берегу бумажная фабрика, и отработанная вода шла в эту речку. Рыбы здесь не водилось, но для купания чистота воды не имела значения. Даже наоборот — плавать в такой непрозрачной, белесой воде было интереснее: самые мелкие места казались глубокими и таинственными. И когда я плыл над этой неведомой глубиной, мне иногда чудилось, что это уже было когда-то, может быть, наяву, а может быть, и во сне. И мне становилось жалко Володьку, который теперь не ходит на речку, а все торчит около дома.

А Володька так и околачивался все около дома, точно это могло ему в чем-то помочь. Однажды он даже сунул мне в руку записку — маленькую бумажку, сложенную, как пакетик для порошка. «Передать лично Э.» — вот какая была на ней надпись. Я отнес записку Эльвире в пристройку, она прочла и сказала: «Пусть твой брат не пишет больше таких глупых записок, а то я вашей бабушке скажу». Об этом я доложил Володьке. Он очень обиделся и обозвал меня обормотом, который ничего не умеет сделать с умом. Но на другой день он сам же завел со мной разговор.

— Вот, предположим, одному человеку нравится одна девушка, но она старше его, и он ей не нравится. Вот если бы ты был этим одним человеком, то что бы ты делал?

— Ну, не знаю, — ответил я, польщенный таким вопросом. — Может, я не стал бы на нее внимание обращать — так ей и надо. А может быть, я отличился бы чем-нибудь, сделал бы что-нибудь там удивительное, вроде как в сказке, и она сразу бы влюбилась в меня до безумия.

— Что значит «удивительное», что значит «как в сказке»? — сердито спросил Володька.

— Не знаю, сразу не придумать, но только я бы сделал что-нибудь удивительное. Купил бы, например, велосипед — и на крыльцо поставил незаметно. Она бы удивилась, заохала, а я бы спокойно сказал: «Вот здесь ничего не было, а я захотел — и велосипед появился».

— Так кому велосипед-то? — буркнул Володька. — Тебя не поймешь.

— Велосипед — мне. Он мужской.

— Боже, какой ты еще дурак! — отплюнулся Володька. — Мне даже страшно — неужели и я в твои годы таким же был?

— Ты и сейчас не больно умный, — огрызнулся я. — Я к тебе с вопросами не лезу, а ты ко мне лезешь.

А он, хоть и дураком меня обозвал, стал после этого разговора как-то живее. Стал в лес ходить, стал из дому пропадать — только без меня. Один раз ушел с утра и вернулся поздно-поздно. Бабушка сказала ему, что так нельзя, что он ударяется из одной крайности в другую.

А он сказал, что тренируется в дальней ходьбе. Каждый умный человек должен развивать свои ножные мускулы.

Однажды он напомнил мне, что давненько не были мы на нашей табачной плантации, — надо бы побывать там. И мы пошли в ольшаник, в самый конец низинки.

Там на полянке у нас были разложены для просушки срезанные ветки ольхи. Это был наш табак. В затяжку мы тогда еще не курили, так что нам было все равно, чем дымить. Мы свертывали из газетной бумаги большие козьи ножки, растирали между ладонями бурые высохшие листья — и закуривали. На этот раз наш тaбак часто загорался вместе с бумагой, и приходилось слюнить пальцы и гасить огонь: мы давно здесь не были, и листья очень уж пересохли.

— Вот и накурились, — удовлетворенно сплевывая, сказал Володька и запел:

Он допел всю песню до конца, до того места, где девушка, не дождавшись капитана, в которого она тоже влюбилась, кидается в море с маяка, и в заключение сказал:

— Давай пойдем куда-нибудь пошляемся. Культурный человек должен иметь хорошо развитые ноги, надо больше ходить.

— Пойдем на речку, — предложил я.

— В этой речке только свиньям барахтаться, — ответил Володька.

— Ну пойдем на Дальний хутор к качелям.

— Я не ребенок, чтобы на каких-то там дурацких качелях качаться.

— Ну в лес пойдем.

— В лесу тоже ничего интересного нет, — лениво ответил он. — Ну, если тебе уж так хочется, то пойдем.

Мы поднялись на невысокое взгорье и вошли в лес.

Здесь было тихо и безлюдно. Грибникам еще рано было сюда, а ягоды собирали в другом лесу, в том, что за речкою. Мы не спеша шли по еле заметной тропинке, Володька впереди, я сзади.

— А заблудиться не боишься? — спросил вдруг Володька. — Ведь этот лес, говорят, до самого Новгорода идет. Вдруг заблудимся?