Дебора всегда читала только Библию. И чаще всего — Песнь песней. Очарованная, она иногда непроизвольно прочитывала вслух:

«На ложе моем ночью искала я того, которого любит душа моя, искала его и не нашла его».

Потом она тихонько закрывала священную книгу, целовала ее и уходила наверх.

Это были счастливейшие мгновения ее детства. Для Деборы шабат был синонимом любви.

Однажды субботним утром — это было в конце мая — Тим Хоган и его не менее взбудораженные одноклассники стояли на коленях на скамьях в соборе рядом с исповедальней, в очереди на первую в своей жизни исповедь, этот важнейший в жизни католика обряд.

Поскольку всем им было всего-навсего по семь лет от роду, то сестра бесконечно их инструктировала, как именно они должны исповедоваться, ибо только очистившись от собственных грехов, может католик достичь состояния Благодати — то есть стать достаточно чистым для получения святого причастия.

Беззастенчиво нарушив все установленные сестрой порядки (основанные на принципе «разделяй и властвуй»), Эд Макги по скамьям перелез через нескольких своих одноклассников, пробился к Тимоти и с силой ткнул дружка под ребро, рассчитывая таким образом нарушить тишину. На самом деле, несмотря на вызывающее поведение Эда, уже на пороге церкви он растерял свою обычную браваду и сейчас почти готов был признать, что охвачен паникой.

Услышав возню, сестра Мария Бернард развернулась на сто восемьдесят градусов и устремила на Эда взгляд, способный отправить его в чистилище. Взяв его за рукав и вытащив на всеобщее обозрение, она грозно сказала:

— И еще одно, Эдвард Макги. Можешь сказать святому отцу, что ты даже в церкви меня не слушался.

Несколько минут спустя Тим изогнул шею, чтобы разглядеть Эда, выходящего из исповедальни, но тот уткнулся себе под ноги и направился к выходу.

«Ну, вряд ли там так уж страшно, — подбадривал себя Тим. — Макги вроде уцелел».

В этот миг его легонько стукнули по плечу, и Тим вздрогнул. Он испуганно поднялся, а сестра жестом указала ему на освободившуюся исповедальную кабинку.

Понуря голову, Тим медленно направился к кабинке. «Все будет отлично. Я все знаю вдоль и поперек, — твердил он про себя. — Кажется».

Итак, он вошел в левую кабинку, задернул за собой занавеску и преклонил колени. Сердце его бешено колотилось.

Перед ним была деревянная панель. Она слегка приоткрылась, и сквозь решетчатый экран он увидел пурпурную столу на шее у священника, лица которого он разглядеть не мог.

И вдруг, в один миг, его, как молнией, поразило сознание значительности происходящего. Он понял, что впервые в жизни ему придется полностью открыть свое сердце.

— Благословите меня, святой отец, ибо я согрешил. Сегодня моя первая исповедь.

Он набрал побольше воздуху и продолжал:

— Трижды за эту неделю я опоздал на уроки. Я оторвал обложку с тетради Дэви Мерфи и швырнул ею в него.

Он помолчал. Его не поразила молния. Земля не разверзлась у него под ногами и не поглотила его целиком. Быть может, Господь ждет более серьезных прегрешений?

— В прошлый четверг я спустил шапку Кевина Кэллахана в туалет, и он плакал.

Он опять подождал, сердце его трепетало.

Голос из-за экрана ласково произнес:

— Это, несомненно, было неуважение к собственности, сын мой. А ты должен помнить, что Отец наш небесный сказал: «Благословенны кроткие». Теперь о твоем наказании…

Так прошла первая исповедь Тимоти.

Но по-настоящему он впервые исповедался лишь спустя пять лет.

— Я подсмотрел в замочную скважину, когда моя старшая сестра Бриджет мылась в ванне.

Через мгновение с той стороны раздался голос:

— И…?

— Да нет, — поспешил заверить Тим, — больше ничего. Я только смотрел. — Он сделал над собой усилие и добавил: — И у меня были нечистые мысли.

Ответом было молчание, словно священник почувствовал, что Тим сознался не во всех своих грехах. И он был прав. Тим неожиданно выпалил:

— У меня бывают эти ужасные ощущения.

Какое-то мгновение реакции опять не было. Затем он услышал:

— Ты имеешь в виду ощущения сексуального свойства, сын мой?

— О них я уже раньше сказал.

— Но о каких других «ощущениях» ты говоришь?

Тим помедлил, набрал побольше воздуху и сознался:

— Я ненавижу своего отца.

С той стороны экрана раздалось тихое, но отчетливое «О-о…». Затем пастор произнес:

— Спаситель учит нас, что Бог есть любовь. Почему же ты… испытываешь к своему отцу иные чувства?

— Потому что я не знаю, кто он.

Воцарилось мрачное молчание. Тим прошептал:

— Это все.

— Мысли, которые у тебя появились, были нехристианскими, — сказал священник. — Мы должны всегда противостоять искушению нарушить какую-либо из заповедей, будь то в помыслах наших, словах или делах. Теперь о твоем наказании. Трижды прочти «Аве Мария» и соверши акт покаяния.