Арестованные бросаются к нему, оттаскивают от двери, усаживают на нары.

Расколупа. Глаз, смотри, бешеный.

Красный Набат (иронически). А другой — нормальный. Иван (подошел к Шалашову). Разуверился?

Шалашов вскочил, они стоят друг против друга.

А когда грело? Верил? (Замахнулся).

Шалашов. Не смей!

Иван. А ты посмел? Не твои кишки, шкура, на колючей проволоке висели, не твои. (Вдруг, с рыданием). Не ты — я бы...

Лязгнул засов, открылась дверь — конвойные из пантомимы.

Шалашов (оттолкнув Ивана, бросился к ним). Раскаялся! Разуверился! Рассвет третьей! Выхожу из партии! Пустите! Ура!

На него кинулись арестованные. Конвойные преградили им путь: один из них выхватил гранату, замахнулся. Шалашов убежал. Конвойные медленно отходят к двери, ушли. Лязгнули засовы. Молчание. Тишина. Далекие орудийные громы.

Расколупа. Хоть бы стишок какой сказал...

Красный Набат молчит.

Еще пропагандировал меня, ребяты: земля вертится. А как же, говорю: допустим, год назад я был в Кронштадте — если бы вертелась, зараза, где бы я был сейчас?

Красный Набат.

На страже Коминтерна

Стояли корабли

И вдруг так лицемерно

Коммуну подвели...

Расколупа. Ну с ходу, с ходу! Надо же — все из головы! «Там на матросов сел верхом белогвардейский контрревком!» Тоже его. Ну талант, ребяты!

Красный Набат (грустно). Графоман. Весь вопрос — способный ли? Впрочем, теперь и не суть важно. Пишу до беспамятства — и только о революции... (Оглядел всех). В девятьсот пятом году я был еще гимназистом. Убеждения мои были крайне расплывчаты. За случайное участие в сходке запихнули в Кресты. Так что нынче — по второму разу. (Протер пенсне). Грозы. Ливни. Войны. Революции. Минуточку внимания, товарищи. Я попросил бы вас. Взамен ушедшего. Если можно — не откладывая. Полагаю, писать формальное заявление в этих... несколько необычных... условиях... излишне...

Слабый, но отчетливый стук в стену. Красный Набат припал к стене, слушает. Стук. Вскочил.

Живыми не сдаваться! Стучите — по камерам!

Матросы бросились к стенам, припали к полу, стучат, стук все громче, громче, стучит вся тюрьма. Открылась дверь — вошли конвойные, вкатили пулемет. Арестованные сгрудились. Конвойные приготовились к стрельбе. Молчание, в котором особенно отчетливо стало слышно, как стучит тюрьма, передавая по камерам сообщение о начале штурма. Один из матросов, разорвав тельняшку, двинулся вперед, на пулемет, за ним — Красный Набат, Иван, Расколупа, другие арестованные. Секунда напряженного молчания, сейчас начнется расстрел. Внезапный шум где-то в тюремных коридорах, конвойные обернулись и — оказались перед наставленными на них винтовками ворвавшихся в камеру людей в белых балахонах. Конвойные бросают винтовки, медленно поднимают руки. Один из вбежавших людей откинул назад белый башлык — это Гордей Позднышев.

Позднышев. Политузники кронштадтской морской следственной тюрьмы! Красная Армия вошла в Кронштадт! На корабли!

Расколупа (одному из конвойных с поднятыми руками), А ну, сымай сапоги, естественным путем. (Стащил сапоги). На три номера больше, утопнешь в их! (Схватил сапоги под мышку, поднял брошенную винтовку). Ну, Гуща! Я из тебя жижу сделаю! (Побежал к выходу).

Красный Набат (Позднышеву). Ваш сын...

Позднышев (перебил). Нет у меня сына!

И смолк, увидев Ивана, проталкивающегося к выходу. Иван, не глядя на отца, выхватил из кобуры одного из конвойных, стоящих с поднятыми руками, наган, бросился следом за Расколупой.

Красный Набат (мягко). Есть у вас сын. (Как и Иван, выхватил револьвер из кобуры другого конвойного). Смертники, на штурм!

Все устремляются к дверям. Гул орудий, залпы.

ГИБЕЛЬ

Палуба «Севастополя». Светает. Слышны уханье пушек, пулеметные очереди. Время от времени вспыхивают прожекторы. Луч прожектора высветил башню, скользнул по фигуре Рилькен а, по лицу Козловского.

Рилькен. Маму — в Чека?

Козловский. Могут.

Рилькен. Мама, мама...

Козловский. А могут — ив ликбез. Не угадаешь.

Рилькен. Опять будет меня ждать... Сева, не горбись... Позади, снова всё позади? Россия, Петроград, мама, любовь, могилы дорогие...