Екатерина Михайловна (берет трубку). Да?.. Коновалова?.. Его нет... Я? (Медленно). Я — посторонняя. (Вешает трубку.р

Входит Нарышкин. Увидел Екатерину Михайловну, смутился.

Где... майор?

Нарышкин. А не был тут? Ну, исчез...

Екатерина Михайловна. Что с ним?

Нарышкин (козырнул). Извините. (Пошел к дверям). Екатерина Михайловна (догнала его). Вы должны мне сказать. Что с ним?

Нарышкин (мрачно). Соли ему на рану с килограмм сыпанули, вот что. Обидели. По всем статьям. (Покашлял). В части военной, конечно.

Екатерина Михайловна. Где он?

Нарышкин. Вот и «где». Швейцар видел: на полуторку вскочил — и айда. А нам в ночь на Урал вылетать, Добро получили.

Стук в дверь. Оба живо обернулись. На пороге — Лю б а. Нарышкин разочарованно хмыкнул.

Люба. Можно?

Нарышкин (небрежно, подражая манере Трояна). Попробуйте.

Люба (иронически). Способный. (Кланяется Екатерине Михайловне). Забыла там затемнение опустить. (Идет в другую комнату). Родную мать забудешь.

В номер быстро входит Тюленев.

Тюленев (Нарышкину). Ну?

Нарышкин. Так и не появлялся.

Тюленев. В Адмиралтейство подскочу. Жди здесь. Нарышкин. Есть.

Тюленев, преувеличенно вежливо, но холодно козырнув Екатерине Михайловне, уходит. Люба встает на подоконник, поправляет штору.

Давайте я. (Вскакивает на подоконник). А что там горит?

Люба. Продукты горят. Вторую неделю, пожалуй. Раздать бы населению, — так нет...

Нарышкин. С вами забыли посоветоваться.

Люба. Советская власть — от какого слова? От слова «советоваться»... (Прыгает с окна).

Из полуоткрытой двери доносятся звуки патефона.

Надо же.

Нарышкин. Кто это?

Люба. Всё те же.

Нарышкин (оживленно). Из братской республики? Вернулись?

Люба. Носит их ветер.

Нарышкин нерешительно двинулся к дверям.

Идите, идите, там кавалеры в цене.

Нарышкин. Да я так. Поприветствовать. (Ушел).

Люба (чуть отдернув штору). Опять... идут.

Екатерина Михайловна. Кто?

Люба. Вон, глядите... (Тушит лампу).

Екатерина Михайловна подходит к окну.

Видать, с кораблей прямичко на передний. (Пауза). Молча идут, без песни. (Пауза). И ночь всю шли.

Некоторое время обе женщины молчат.

Екатерина Михайловна. А мой — в пехоту уходит... Люба. Сын?

Екатерина Михайловна кивает.

Без музыки идут. И у нас оркестр, слышите, не играет. Ушли. Туда же. (Зажигает свет). Отчего он нынче не летает? Вам цветные носочки не нужны? (Показала на цветной носочек, надетый поверх чулка). Ужасно миленькие, и расцветка, правда, оригинальная? Сегодня брала. В Гостином. Какая-то дама шла, обернулась, как на ненормальную. «Как это, покупаете?» — «А что?» — «Летние?» — «Ну и что?» А я смеюсь: «А вдруг да не ровен час доживем, а носочков-то летних и не будет!» Оглядела меня, и что бы вы думали? Сама купила четыре пары. Как-то очень... принципиально получилось. (Засмеялась). Носочки оригинальные, правда? Надоела вам, простите.

Звонит телефон.

(Берет трубку). Его нет.

Входит Батенин.

Дежурная по этажу... Откуда? (Батенину). Вадиму Николаевичу из Москвы телефонограмма.

Батенин. Давайте, приму. (Взял трубку у Любы). Бумагу.

(В трубку). Диктуйте. (Пишет). Так. Так. Специальному. Так. Военному. Так. Так. (Пишет). Дальше... (Взволнованно). Что?.. (Пишет). Так... Да, принято. (Повесил трубку. Задумался. Ищет глазами коробку табаку, нашел, соскреб с донышка табачную пыль). В Москве накурится. Религия века... (Усмехнулся).