— Тебя охладить?

Через секунду на меня обрушился поток ледяного воздуха.

— Что ты делаешь? — взвизгнула я, закрывая пальцами решетку, из которой сквозил арктический холод. — Я получу обморожение прямо у тебя в машине! Выключи!

Он лишь рассмеялся.

— Я не хочу, чтобы ты расплавила кресло, на котором сидишь.

— Не расплавлю, не переживай! — Злая от издевательств, я мысленно пообещала больше не смотреть в его сторону.

— Ты очень быстро вскипаешь.

— Это хорошо или плохо?

— Смотря в какой ситуации, — продолжая улыбаться, ответил он, но кондиционер все-таки выключил.

Некоторое время мы ехали молча.

Я все еще кипела из-за его шуток, но злилась не на него — на себя. Не стоило так открыто разглядывать его, тем более в первые минуты встречи — теперь Рен подумает, что я готова упасть перед ним ниц, увидев распахнутый воротник рубашки. И не так уж окажется неправ.

Стоило выехать из города, как дорога начала витиевато кружить среди холмов, поросших густым желто-багряным лесом. Лента ее то вытягивалась длинной ровной полосой и стелилась до самого горизонта, то вдруг терялась за очередным холмом, чтобы вновь показаться через минуту. Я наблюдала за пейзажем, выискивая указатели. Спустя несколько минут, не увидев ни одного из них, решилась нарушить тишину:

— Сколько мы будем ехать?

— Столько, сколько я буду вести.

— Пожалуйста, скажи мне, сколько дней займет дорога?

Рен покосился на меня.

— Увидишь ты его, не нервничай.

Я нахмурилась. Он каждое слово сводил к Марку и от этого же злился сам. Пора бы нам уже поговорить, расставить все по местам, но у меня никак не хватало духу начать этот разговор. Да и как объяснить что-либо человеку, который напридумывал себе небылиц и свято в них верит? Можно до пены у рта доказывать, что между мной и Стэндэдом ничего нет, а олух на соседнем сиденье даже бровью не поведет.

Как можно быть таким красивым и таким упрямым? Таким умным и таким упрямым… Парадокс.

Я вздохнула.

— Он мне нужен совсем не для этого.

— Не для чего?

— Не для этого… — я осеклась. Так или иначе, мои слова звучали глупо. — Почему ты думаешь обо мне всякую ерунду?

Непробиваемый гранитный Рен молчал.

— У меня к нему дело, которое вообще не имеет ничего личного. Но мне очень нужно знать, сколько займет дорога, это важно, понимаешь? А ты мне два слова сказать не можешь.

Я расстроенно замолчала и отвернулась в сторону.

Через минуту до меня наконец снизошли:

— Мы будем ехать не меньше четырех дней. Если не повезет с погодой, то пять. Его особняк находится в горах, уж не знаю, какого черта он забрался так далеко, но по пути нам не встретится ни городов, ни дорожных отелей, так что ночевать будем в лесу.

Что? Четыре дня пути? И ночевать… в лесу? Не знаю, что из этого меня шокировало сильнее.

— В лесу так в лесу, — отозвалась я, стараясь скрыть истинные эмоции. — Я непривередливая.

Рен жестко усмехнулся.

— А у тебя нет выбора. Ты будешь спать там, где я скажу, — бросил он, и я вдруг разозлилась.

— Конечно, тебе же нравится, что я — кукла, которую можно подергать за ниточки. Сказал одно — сделала, сказал другое — тоже сделала. Не жизнь, а малина! Женщина вообще не должна иметь мозгов, да? Зачем они ей, если всегда можно кому-нибудь подчиняться? Вот только подчиняться хочется умным, мужественным, справедливым мужчинам. А тем, кто не может добиться уважения женщины нормальным путем, приходится правдами и неправдами вытягивать всякие обещания…

В гневном порыве я не заметила, что машина уже остановилась, а лицо Рена нависает в нескольких сантиметрах от моего.

— Ты закончила? — свистящим шепотом поинтересовался он.

— Наверное…

В этот момент все мое внимание почему-то сосредоточилось не на глазах, а на его губах — таких умопомрачительно-красивых, находящихся слишком близко. Подайся я вперед, и мы слились бы в обжигающем поцелуе — бурном и яростном… Мне хотелось этого — о да! — но я сидела, не смея шелохнуться. Ни к чему подтверждать сложившееся обо мне мнение, будто я — самая доступная из всех существующих женщин. Однако запах его кожи мутил остатки ума.

«Наверное, я самая доступная».

Пока я, словно пьяная, тонула в мечтах, глаза Рена продолжали полыхать недобрым светом, а губы изогнулись в кривую ухмылку.

— Тебе ведь очень хочется, чтобы я это сделал?

Мои щеки полыхали, а я едва сдерживалась от того, чтобы не кивнуть.

«Сохрани хотя бы остатки гордости, Элли! Не поддавайся, он ведь провоцирует».

Изнемогая от противоречивых желаний — быть гордой или податливой? — я молчала.

— Давай, скажи это. — Рен наклонился еще ближе, и теперь его губы почти касались моих.