Хотелось плакать. Мы сидели здесь — один обиженный, второй морально раздавленный — и не понимали друг друга.

На миг позабыв о запрете, я открыла рот, чтобы в очередной раз объяснить, что все на самом деле было совсем не так, — я не предавала его! Я пыталась его спасти!

Но Декстер лишь покачал головой.

— Молчи.

В этот момент зазвонил лежащий на столе телефон.

Дрейк Дамиен-Ферно — начальник отряда специального назначения — вошел в комнату первым, за ним внутрь проследовали еще два человека в серебристой форме.

— Что происходит, Рен? Мне сообщили, что в здании «Стэндэд Компани» стреляли. И если я правильно понял, — он многозначительно посмотрел на перебинтованное плечо подчиненного, — стреляли в тебя.

— Да, стреляли в меня.

— Доложи подробности.

Рен вкратце рассказал о том, что произошло.

Какое-то время стоящий напротив него невзрачный на первый взгляд мужчина молчал. Тяжелый взгляд, поджатые губы, недобрый фон вокруг — такой появлялся всякий раз, когда Дрейк негодовал.

— Я заберу ее. Будет суд.

— Дрейк, ты знаешь, что меня сложно убить…

— Это не имеет значения. Она заманила в ловушку одного из моих людей — это наказуемо. Теперь вынесением приговора будет заниматься Комиссия. — Стальные с отблеском синевы глаза буравили Декстера с жестким напором. — Ты ведь понимаешь, что даже если встанешь на ее защиту, это ничем не поможет?

Ассасин нехотя кивнул, в его груди кольнуло.

— Где она?

— В соседней комнате.

Начальник качнул головой, и его помощники сразу устремились к двери.

— Дрейк…

Мужчина в серебристой форме на секунду застыл — слушал.

— Только не казни ее.

— Хорошо, не буду. Но только потому что об этом просишь ты.

Следующие сутки я провела словно в тумане. Меня поместили в маленькую комнатушку с единственной кроватью и стулом, не было даже окон — лишь бежевые стены и крохотная лампочка на потолке.

Меня то накрывала апатия, то вдруг обрушивался неконтролируемый страх. Он заставлял стучать зубы и сводил судорогой пальцы. Я не помнила ни того, что именно мне говорили, ни того, что происходило вокруг. Знала только, что мне конец. Потому что вокруг люди в серебристой форме, потому что это Комиссия, потому что тому, кто попал к представителям Комиссии, всегда приходит конец.

Комиссия.

Это страшное слово было единственным из того, что звучало в моей голове на протяжении многих часов подряд. Я лежала на кровати с открытыми глазами, не в силах думать о том, что произойдет дальше. Ясно одно — моя жизнь отныне кардинально изменится.

Сколько прошло времени? Час, два, пять? Может, сутки? Сколько я здесь?

В какой-то момент дверь распахнулась, и мне приказали встать с кровати. Два конвоира долго вели меня по пустынному коридору, на их рукавах мелькали белые полоски. Эта картина почему-то крепко засела в моей голове, обещая обернуться ночным кошмаром в будущем.

Если будут кошмары. Если вообще будут сны.

Коридор закончился, и мы вошли в небольшую комнату. За длинным столом сидели трое. Перед мужчиной в центре лежали бумаги, взгляд его ничего не выражал. Он смотрел на меня так же холодно, как смотрит в теплую комнату из оконного проема морозная ночь.

— Эллион Бланкет. Вы обвиняетесь в предумышленном заговоре с целью покушения…

Его речь слилась в сплошной монотонный гул — он говорил-говорил, а я смотрела на его губы. Они открывались и закрывались, произнося ужасные слова, которые я не могла, не хотела разбирать. Мое тело одеревенело, глаза смотрели в одну точку.

Очнуться я сумела только на объявлении приговора.

— …мы рассматривали три вида наказания: рудник, Корпус или смертную казнь. Учитывая некоторые смягчающие обстоятельства, нами было принято решение поместить вас в Корпус, повторяю — в Корпус — сроком на двенадцать месяцев с последующим…

Дальше в моем сознании все снова слилось в неразборчивый гам. Теперь я не смотрела на мужчину за столом, моя голова стучала в висках болью.

«Корпус… Что это за место — тюрьма? Тюрьма на целый год? И почему ее называют таким странным словом?»

Ответы на эти вопросы мне предстояло узнать очень скоро.

Здесь били всегда.

За то, что поднял голову, за то, что посмотрел в глаза, за то, что выразил эмоции. Здесь ненавидели эмоции — любые. Одно их проявление провоцировало на следующий удар.

А бить они умели.

Люди в голубой одежде и с непроницаемыми холодными лицами следили за каждым жестом, каждым словом, каждым движением, и если хотя бы что-то настораживало их, в ход незамедлительно шла черная дубинка из твердой как сталь резины.