— Они пьяные были, — скромно признался Жёлудь. — Ни к чему нож пускать.

— Тоже верно, — согласилась Нюра. — Привыкнешь всё решать через нож, отучиться будет сложно.

— Кто они такие? — как бы из чистого интереса, для поддержания разговора спросил Жёлудь, вложив во фразу смысл: «Не придут ли сюда мстить?»

— Так, пацаны с раёна. Их тут все знают, но за них никто не впишется, — совершенно правильно считала все смыслы девка и деликатно двинула бровью на стаканы: — Чтоп не простаивали.

Жёлудь набулькал «Победы». Они с Нюрой с полуслова понимали друг друга. Раньше у лесного парня такого никогда не было.

— Ух, дрянь бодяжная, — перевела она дух и пустила кружку по клеёнке. — Жизнь моя жестянка.

Нюра скинула куртку с плеч, рукава застряли на локтях.

— Чего смотришь, снимай, — она нетерпеливо встряхнула плечами.

Под курткой была серая кофта с расстёгнутыми верхними пуговицами.

Жёлудь замешкался, чуть не сбил стакан, неловко стащил куртку, скомкал, не зная, куда её сунуть, и забросил далеко на кровать. Попал.

Нюра обхватила его за шею, прижалась, качнула бёдрами. Бока у девки оказались мягкими, а сама она ласковой.

«Так красный пролетарий находит свою ударницу труда», — думал Жёлудь вместо того, чтобы полностью растворяться и куда-то там уноситься, как обещали запретные книги, тайком читанные на чердаке. Первый секс оказался точь-в-точь такой, как рассказывали не ведавшие любви мальчишки в Тихвине. Ничего нового для себя Жёлудь не открыл. Был только удивлён, как нелегко реализовывать на деле разнообразие поз, что в старинных книгах казалось довольно просто.

— А ты, затейник.

Они лежали в мокрой постели. Девка курила, вторая бутылка джина пошла в ход.

— Ты из Москвы?

— Из Новгорода, — соврал Жёлудь.

Ему не хотелось раскрывать родовое гнездо, а хотелось показаться городским, из настоящей столицы. Почему-то он был уверен, что захолустное происхождение Нюру разочарует.

— Круть, — Нюра выпустила вверх толстую струю дыма. — Чего у нас делаешь?

— Да так, — смутился Жёлудь. — Дела…

Нюра обиделась, хоть и не рассчитывала, что парень вывалит всю подноготную.

— Знаешь, почему в Муроме рабы в бане не парятся? — задала она гостю бородатую загадку, чтобы сменить тему.

— Почему? — опешил Жёлудь.

О таких традициях Великого Мурома ему не доводилось задумываться. Возможно, обычай, сложившийся под сиюминутным влиянием давнего казуса, не имел рационального объяснения вовсе.

— Это ты ответь почему.

Молодой лучник задумался. В школе он не был в числе успевающих. Читал плохо, оттого науки давались с большим трудом. И сейчас, когда они могли пригодиться, шестерёнки в голове проворачивались со скрипом.

Перебрав варианты, он выдавил наиболее, по его мнению, вероятный.

— Чтобы не запомоить баню своим нечистым присутствием. Наверное, даже баню не как конкретное здание, а саму идею бани как умопостигаемую вечную сущность, составляющую трансцендентный мир истинного бытия. В онтологическом понимании, — добавил лесной парень.

— Потому что ошейник обжигает! — засмеялась Нюра грудным смехом довольной женщины.

Уже не понимая, как она раньше казалась такой похабной, и дивясь этому, Жёлудь потянулся к ней, но шум снаружи окатил ушатом ледяной воды. Парень слетел с кровати, отогнул занавеску, прильнул к окну. Из-за угла, будто выброшенный пружиной, выметнулся китаец в рубахе коробейника. На бегу подпрыгнул, оттолкнулся ногой от дерева, перелетел через палисад и вмиг был возле барака. Пронёсся под окнами. Хлопнула входная дверь, проскрипели половицы за стремительными шагами. В середине продолины отворилась и закрылась комната. Из-за угла выбежал дворник, полицейский и всполошенные граждане. Засуетились. Не найдя преследуемого, завертели головами, разбежались кто куда вдоль ограды, не догадываясь его преодолеть ввиду отсутствия сноровки. У них даже мысли не возникло перескочить забор подобно легконогому ходе.

— Чего подсекаешь? — заинтересовалась девка, не дождавшись объяснений. — Не боись, у меня не запалят, да мы не откроем, если что.

— У тебя тут какой-то летающий китаец живёт, — Жёлудь удостоверился, что ищут не его, и успокоился.

— У меня? — спьяну не врубилась Нюра. — У меня никто не живёт. Это у Вагиных угол снимают, давеча ходя как раз заселился. А у меня никого нет… Иди ко мне, милый.

— Ты знаешь, мне пора.

Погоня за окном протрезвила молодого лучника и недвусмысленно напомнила, что он чужой в этом городе. За избитых и покалеченных вполне могли придти и спросить. Утешало отсутствие на них ошейников — это значило, что рачительный хозяин не явится требовать компенсацию за испорченное имущество. Сами по себе вольные рабочие были мало кому нужны, а чутьё подсказывало лесному парню, что люди из этого района не пойдут жаловаться в полицию. Разве что сунутся в больницу, где будут отмалчиваться или врать о причинах увечья, а то и вовсе купят водки, промоют глаз и наложат самодельные повязки, обезболиваясь алкоголем до скончания выходных. В понедельник все пойдут на работу.

А на выходных прочешут район, выясняя, откуда взялся залётный пассажир и куда увела его Нюра.

Жёлудь похватал разбросанные шмотки и принялся облачаться.

— Уходишь… — девка лежала, наблюдала, затем через силу поднялась, плеснула в стакан джина, дерябнула, запила из ковша — кружка уже давно опустела. — Бросаешь меня?

Жёлудь забуксовал. От бабской придури иммунитета у него не было.

— Нет… Да ты что… Не бросаю я, — залепетал он, не находясь, как правильно ответить.