Шрифт:
— Спасибо, друзья!
— Спасибо, что вы с нами!
— Мы знали, что добро победит.
— С благодарностью и надеждой, — к Литвину безбоязненно подошёл пожилой бородатый толстяк. — Мы всё понимаем, давно знаем и глубоко уважаем Декана Ивановича. Вышло недоразумение. У нас традиция отмечать окончание учебного года студенческими пирушками в таком, знаете, тесном семейном кругу. Мы все как большая семья. На сей раз ребятишки перестарались, хе-хе. Бывает. Мы принесём извинения Декану Ивановичу и он нас простит, как уже бывало раньше. Он нам как отец родной. Спасибо вам за всё.
— Не за что, — не смог сдержаться Литвин, чьё сердце исполнилось теплотой от осознания правоты принятого вопреки приказу Щавеля решения.
— Позвольте пожать вашу мужественную руку!
Литвин не смог сдержаться и пожал руку совестливого интеллигента.
Михан из любопытства оглядывался на разговор предводителей. Когда он увидел, как сотник ручкается с мятежником, сначала ничего не понял, но потом решил, что так и надо. В отличие от молодого, остальные дружинники стояли в строю не крутясь, зорко приглядывали за контингентом, контролировали обстановку, и когда диссиденты деликатно и застенчиво полезли рукопожиматься, никто из воинов не повёлся. Только Михан, по примеру начальства, не счёл зазорным. Кинул на петлю булаву и дал потискать длань каждому. Он стоял на левом крае шеренги и как бы провожал уходящих к центру города преподов.
«Какие чистые, благородные люди!» — с восхищением подумал парень.
Прежде сын мясника никогда в жизни таких чувств не испытывал.
Глава четвёртая,
в которой командира Щавеля обсуждают каждый на свой лад, а Михан определяется и получает наставление
Когда силы правопорядка зашли в особняк, они нашли полтора десятка мертвецки пьяных мятежников, брошенных товарищами на произвол судьбы. Изгнанные силы добра оставили после себя кавардак и срач, будто в хоромах целый месяц гуляла банда вехобитов. Покинутые явно с пропагандистской целью инсургенты храпели громко и нагло, даже в алкогольном коматозе выражая свою несогласную позицию и продолжая антиправительственную агитацию.
Бесчувственные тела уложили на телеги, охотно предоставленные соседями, которым осточертела ночная кутерьма, и отвезли на централ.
«Похмелье в тюрьме, что может быть хуже?» — Литвин счёл наказание достаточным. Любая мысль о командире Щавеле вызывала у набожного и рукопожатного сотника неприязнь к пролитию крови.
Чувство усугубилось, когда с зачистки сквота возвернулся отряд, пахнущий гарью, ихором и потом. Ратники скалились, подначивали друг друга, у многих на запястьях появились часы и браслеты, а на пальцах золотые перстни, снятые с манагеров. Весёлая прогулка принесла им богатую добычу, тогда как дружинники, работавшие под началом Литвина, остались ни с чем. Войско опять разделилось. Сотник заметил осуждающие взгляды, которые бывшие с ним люди бросают на него. «Хоть беден, но честен», — Литвин стиснул зубами ус и бодрячком подвалил на доклад к засевшему в канцелярии Щавелю, чтобы назло ему отчитаться о гуманно проведённой операции.
Боярин выслушал с видом полного безразличия.
— Семестров бы оценил, — только и молвил он по завершении доклада.
— Считаю, что это была самая разумная тактика, — Литвин выпятил грудь, благодарность бородатого гуманитария грела душу. — Хоромы целы, жертв нет, пьяные протрезвляются. Когда проснутся, пусть идут на все четыре стороны.
— Это гниль на здоровом теле, — обронил старый лучник. — Её можно только вырезать, чтобы гангрена не расползлась и не погубила весь организм.
Литвин был готов отдать на отрезание любой из пальцев, лишь бы узнать, что думает сейчас Щавель. Однако помыслы боярина крылись за каменной стеной его совершенно непроницаемого лица. Сотник подумал, что наверное только так можно было дожить до преклонных лет, будучи первым соратником князя, из отряда тех, кто посадил светлейшего на престол и нагибал под власть Лучезавра Святую Русь.
— Ступай к бойцам, послезавтра выходим, — распорядился Щавель, претворяя в действие заранее намеченный план, о котором не счёл нужным ставить в известность Литвина.
«Пусть будет как будет», — подумал Литвин и покинул канцелярию с величайшим уважением к себе за то, что удержал позицию шуманизма, и с облегчением, что ничего за это не было.
На продоле он встретил Михана. Единственного из дружинников, как приметил с коня Литвин, рукопожавшегося.
— Ну что, стажёр, — с заразительным манагерским задором воскликнул сотник. — Поздравляю с посвящением! С этого дня ты действительный кандидат в дружину. Заслужил. Желаю успехов!
— Слава России! — вытянулся во фрунт Михан, не веря своим ушам. Он не думал, что это будет так легко.
И под взглядами обалдевшего на тумбочке дневального раба и отдельных ратников, зыркавших из спального расположения, сотник пожал Михану руку.
Патрулирование улиц принесло плоды — напуганный обыватель носа не высовывал. В городе наступила тишь да благодать.
Чтобы осознать новое своё положение в отряде, сын мясника покинул спальное расположение. Надо было подумать, осмотреться, вглядеться в себя. Он отправился на конюшню, где мог найти общество обозников да скота наподобие лошадей и рабов. Там было всё же легче, чем в окружении ратников, людей суровых и непочтительных.