— Лучше расскажите мне о Роллоне, — сказал Штор-ман. — И где окончание вашей книги?

Харальдсен несколько секунд смотрел на него; гнев в его глазах уступил место изумлению. Потом он расхохотался:

— Ха-ха-ха! Я решительно на каждом шагу совершаю открытия. Мне описывали традиционные немецкие допросы как сеансы жесточайшего насилия. А я гляжу на вас в вашей красивой черной, как сама смерть, форме, и мне кажется, что передо мной учительница, которая задает ученику вопросы на экзамене.

— Перестаньте смеяться! — приказал профессору Штор-ман, задетый за живое этой репликой. — Я вполне могу прибегнуть и к другим методам — тогда у вас пропадет охота издеваться над формой СС. Я оставляю вам еще один шанс: расскажите мне о Роллоне и его Божьем Молоте, который у вас упоминается несколько раз. Какова сила этого Молота? И где он находится?

Норвежец не ответил. Он сел на стул, взял карандаш и снова начал писать. При этом он опять повернулся спиной к собеседнику. Шторман был оскорблен. Он подошел к двери и постучал, вызывая часового. Когда тот пришел, офицер обернулся к фигуре за столом и сказал свое последнее слово:

— Не забывайте: эта форма, которая вам кажется такой забавной, — знак моей власти. Хотите вы или нет, вы должны будете мне ответить. И я без зазрения чего бы то ни было прибегну к более жестким мерам.

Дверь затворилась с резким хлопком. Харальдсен выронил карандаш. Он обхватил голову руками и вздохнул. В какое же осиное гнездо он вляпался! Главное — как промолчать, как не выдать того, что он не должен говорить и не успел написать?

Она налила третью рюмку и поставила бутыль на буфет среди банок с компотами и маринованными овощами, потом опять села за стол посредине комнаты, рядом с гостями. Взяла рюмку и подняла, как для тоста:

— Ну-ка, ну-ка, пробуйте-ка эту прелесть: это мой чудный тридцатилетний кальвадос. Он даже в Бретани на рынках известен, — весело сказала Леония. — Боши хоть всю землю до Верхней Вольты и кайенской каторги завоюют — лучше нигде ничего не найдут.

— Спасибо, Леония, — ответил Ле Биан. — А я-то боялся, что обеспокою вас… Очень рад вас опять увидеть. Подумать только, последний раз я здесь был маленьким мальчишкой — плаксой…

Старушка выпила и как будто на минутку призадумалась. Потом ее лицо осветилось улыбкой такой же ясной, как и в прежние годы.

— А я тебя, кажется, припоминаю. Я людей по голосам узнаю. Да и всегда-то я больше на уши полагалась, чем на глаза Как подумаешь, с тех пор, как я ослепла, ничего особенно и не переменилось… Да и вот еще что надо сказать: мои клиенты, когда получат, что хотели, не часто приходят меня навестить. Соседи-то всегда на них будут коситься, что ОІШ ходят к ведьме…

От этого укора у Ле Биана стало тяжело на душе, тем более, что и Жанна расплылась в улыбке. Ловко Леония умыла этого городского субчика!

— Вы правы, Леония, — робко ответил Пьер. — Мы очень виноваты, тем более, что я ведь выздоровел…

— Да я не сержусь на тебя, — весело ответила старушка. — Вот уже много поколений женщины в нашей семье передают друг другу диковинные секреты и старые рецепты. За те времена, что прошли с тех пор, мы вылечили, должно быть, половину жителей Руана и его окрестностей. Иные зовут нас ведьмами, другие — целительницами, знахарками, лесными бабками; кое-кто нас даже считает посланницами дьявола… А что ж тут дьявольского — просто надо слышать, что говорит природа, а не затыкать уши. Жаль, что Бог не послал мне дочки, чтоб я ей передала все, что знаю. Вот потому я, должно быть, к старости и стала болтлива.

Внимательно слушая слова Леонии, Ле Биан вместе с тем невольно рассматривал во всех подробностях удивительное убранство большой комнаты в ее доме. Собственно, она только называлась большой — ведь и весь домик был крохотный. С потолка свешивались сухие древесные ветки вперемежку с косульими ножками, фазаньими перьями и мышиными черепами. В одном из углов у Леонии стоял садовый инструмент и пара деревянных башмаков, прошедших, должно быть, еще прошлую войну. Лохань на столе служила мойкой для посуды; тут же стояли и миски, в которых хозяйка кухарничала. И еще один предмет привлек его внимание, весьма удивив. Изумление отразилось у него и на лице, так что Жанна сочла нужным вставить свое слово.

— К Леонии, бывает, заходят прохожие переночевать, — сказала она торопливо. — Она не богатая, зато душа у нее открытая. Мы тут в деревне все такие.

— Что такое, Жанна? — удивилась хозяйка. — Ты это зачем сказала?

— Твой гость увидел бритву и помазок, вот я и объяснила, зачем они здесь.

Леония ответила не сразу; и Пьер, и Жанна смутились. Потом она заговорила, но очень тихо, как будто для того, чтобы ее выслушали внимательно:

— Я научилась по голосу много понимать, а главное — честный человек или нет. Ты знаешь, Жанна, если господин Ле Биан из города, так он еще не обязательно поэтому плохой человек. А я и у нас в деревне таких сволочей знавала! И потом, я не думаю, что он совсем глупый.