Уже выходя на онемевших конечностях из кабинета куратора, Лёва хлопнул себя рукой по кучерявой макушке:

– Погодите, вы же Нестор Вервольфович Морковкин! Ведь так?! Это что же получается? Не-вер-мор?! Господи, как же я сразу не сообразил?!

Огорчённый, но успокоенный Лёва Куперийский…

* * *

Иосиф Виссарионович Сталин собирался Александра Сергеевича Пушкина первейшим поэтом эпохи назначить. Даже в ЦК вопрос решил поставить, что, мол, Пушкин – это наше всё. Но потом узнал, что Пушкин через французского Дантеса на дуэли застрелился, и передумал. Нет, решил, наш советский поэт Маяковский лучше, он хоть сам себя из пистолета убить сумел, без помощников. И утвердил первым пролетарским поэтом Маяковского. А Пушкин так и остался просто – солнце русской поэзии.

* * *

… и, разорвав связи с вышеуказанной реальностью, переквалифицировался в писатели – так, средней руки, не из гениев. Предусмотрительно творит исключительно произведения с открытым концом, чтобы можно было переделывать в сериалы. Пока что его не издают, но друзья обещают, что вот-вот помогут. Он надеется. Он вообще оптимист.

Василий был-таки лицензирован, единогласным решением Тайной Коллегии. Однако богатырствует на дому, теперь уже с телефоном. Так ныне велено мальчика-посыльного именовать, дабы не отставать от просвещённой Европы.

Нечисть тоже на прежнем месте. Ну, да вы же сами всё понимаете.

* * *

Узнал как-то Иосиф Виссарионович Сталин, что дуэль Пушкина состоялась в 1837 году, и страшно обрадовался. Сто лет назад Пушкина убили, говорит, как же это событие да не отпраздновать?! Трудящимся массам, говорит, не хватает веселья, а тут такой повод замечательный! И организовал торжества, как у начальства положено: с речами, но без закуски. Народу собралось – тьма, и только приладились речи говорить, как откуда-то сверху бананы посыпались. Подняли люди головы – а на плечах памятника Пушкину сам Александр Сергеевич сидит и фруктами заморскими швыряется. Зря, говорит, вы меня хороните, я и не думал умирать. И самым спелым бананом прямо в глаз лично товарищу Верховному Главнокомандующему Иосифу Виссарионовичу Сталину шваркнул! Тут Сталин рассердился, в момент мероприятие свернул и приказал охране Пушкина немедленно поймать. Да только не вышло у охранников ничего, Пушкин, сукин сын, ускользнул! Так и вернулись они к Сталину ни с чем. А Пушкин прыгает себе да скачет – живёхонек! А что ему сделается?!

* * *

Долго я ждал, что Ты, Пишущий, поговоришь со мной. Тебе это не в пример легче. Увы, видимо, недостоин. Посему я выхожу из игры. Если понадоблюсь – пиши во Вселенную, на имя законсервированного агента Чебурашки. Подписывайся «Крокодил», иначе не отвечу. Передачи заканчиваю. Возможно, навсегда. Ну да Ты знаешь, где меня искать. До свидания, Демиург.

А знаешь, я всё-таки обиделся.

* * *

Собрал раз Пушкин к себе друзей и спрашивает у них: в чём смысл жизни? Ну, Лермонтов Михаил Юрьевич учит Мартынова черкеса с большим кинжалом изображать, у Грибоедова Александра Сергевича, как всегда, горе от слишком большого ума, Гоголь Николай Васильевич нос чешет и ничего не говорит, Достоевский Фёдор Михайлович Некрасову Николаю Васильевичу в карты проигрался и за то его же идиотом обзывает, Толстой Лев Николаевич с Махатмой Ганди спорит, кто из них ловчее злу насилием не противится, а Чехов Антон Павлович – и вовсе врач, им о смысле жизни рассуждать не положено, иначе, того и гляди, на остров Сахалин отправят. Молчите, говорит, нет, значит, у жизни смысла? Ну и ладно, и что с того?! Жить-то всё равно надо.

И ведь прав, сукин сын!

КАК ИВАНУШКА–ДУРАЧОК ЗА ПИВОМ ХОДИЛ

– Не пей, Иванушка, пятую чекушку, – причитала Алёнушка, подперев пухлой ладошкой подбородок. – Который день уж киряешь. Так скоро совсем алкоголичком станешь.

– Оставьте ваши низкие инсинуации! – грязно выругался Иван и самоотверженно выпил.

Вечно жаждущий восполнения утерянной жидкости организм Ванятки должен бы, казалось, воспрянуть, но вместо того неожиданно возразил, внятно содрогнувшись всем нутром. Много перенесший на пару со своей тушкой Ивашка недоумённо помрачнел, но тут же и просветлел, догадавшись: родимый желудок вопрошал пива. Иван намёки единоутробного тела воспринимал на лету и чиниться не стал. Совсем даже напротив, воспев: «Губит людей не пиво, губит людей вода!», затеял сбираться в недальний путь. Алёнушка, знавшая особенности мужней физиологии как свои собственные, пала в ноги:

– Ой, да не ходи никуда, Ванюшка, чую, беда будет аль неприятность какая! Уж коли нашла на тебя пароксизма окаянная, отчебучь чего-нито мирного да полезного, плитку ли на кухне выбей аль коврики подклей.

Вот до чего огорчилась Алёнка, жёнка верная: аж язык её безотказный заплетаться начал. Слеза горючая родилась в углу глаза её красивого, коровьего и поползла вдоль румяной щеки. Однако же не устыдился Иван, да ежели бы и устыдился: и не таких врагов русский мужик одолевал, чтобы с укорами совести не совладать! Подхватился он с дивана и, обогнув падшую женщину, в прихожую комнату направил стопы свои. Лишь авоську древнюю по пути подцепил: ни у кого уж таких не оставалось, все пробавлялись пакетами пластиковыми неэкологичными, а у него верная спутница юности ещё сохранилась, хоть и не стирана была ни разу и дух оттого хранила ядрёный.

– Эхма, – выдохнул Ванятка неизбывную тоску народную, ненароком узрев в заляпанном непонятными пятнами трюмо свою не слишком выразительную – да что там, откровенно заплывшую жирком – фигуру. – Был бы я малость постройней да немного повыше, ну хоть метра два – да разве ж я связался бы с такой халабудой, как ты? Тогда бы я сейчас уже… Или… А с тобой я, навроде, ещё пару вершков потерял. Эх… Не ровня ты мне, ой, не ровня!

И, не говоря более худого слова, окромя нецензурных, Ваня шваркнул вместо прощания дверью и канул в неприглядный день.

Благо, и идти-то особо далеко не требовалось, ибо всякая торговая, прости Господи, точка в любое время суток светилась и переливалась пивным изобилием – как местного, так и басурманского разливу – и гонимой алчбой душе оставалось лишь изыскать средь сорных гор жемчужину истинную и, ткнув в оную заскорузлым пальцем истомлённого тела, возопить: «Эврика!»… то есть, конечно: «Эту, эту, Клавдея!» А вышеупомянутая Клавушка, звезда полей и невенчанная царица «ближнего» ларька, уже приветливо хмурилась и готовилась обсчитать на рубль.