– Но на него-то я точно не похож!
– вскричал при первом знакомстве с художником Лёва.

– Почему?
– удивился Демон Ночи.

"А в самом деле, почему?" - задумался Куперовский, но тут же нашёлся:

– У меня уши короткие.

– Чепуха, - отмахнулся Козеваттер, - при моей точке зрения на действительность ушей вообще не видно.

– Да, но у меня же не такие ноги, в смысле, задние. И шерсти нет. А это будет заметно даже в вашем, извините, ракурсе.

– А-а, всё равно никто из этих чайников ни в чём не разберется. Они же ни черта не соображают в искусстве. В общем, так: тебе баксы нужны? Тогда снимай штаны и начинай позировать. А если хочешь, чтобы было похоже, - прилепи хвост.

Мастер кисти не убедил Лёву, и вскоре тот перешёл от него к мастеру слова. На объявление "творческий гений ищет мужчину советского происхождения, недавно расставшегося с Россией не по идейным соображениям и мечтающего туда вернуться" Куперовский наткнулся в газете, принесённой ветром к двери Купервиля, обнаружил, что приведённое описание идеально ему подходит, и отправился по указанному адресу. В очереди он оказался 243-им. Впереди него стояли: дьячок в рясе и скуфейке, шёпотом молившийся; два украинца в вышитых рубахах и поляк со значком "Ще Польска не згинела", ради возможности заработать забывшие свои национальные претензии к старшему брату; несколько иранцев с благородными лицами и томными очами; моджахед в полевой форме с крупнокалиберным пулемётом на спине; князь Горгелидзе-Пуришкевич 13-й, бедствующий, но наследственно оберегающий свою честь от оскорбления физическим трудом, и граф Куракин, с успехом подвизающийся коммивояжером и заранее готовый на всё; неизменный хасид в сомбрероподобной шляпе и доброй улыбке на хитром лице и столь же вечная Светлана Аллилуева, рассчитывающая, по-видимому, найти в упомянутом в объявлении гении свежего слушателя; два десятка разнокалиберных евреев из брайтонбичской коллекции, от суетливого торговца подержанными керосиновыми лампами и примусами Плантагенешмулика до сочащегося собственной значительностью резника Пулитмана; три оборванных унылых египтянина и три ободранных веселых мексиканца; мрачный негр из Оклахомы и сам Марчелло Мастрояни - или другой похожий на него итальянец. За Куперовским пристроились: два безработных шпиона, подготовленных для засылки в СССР, но уволенных из-за сокращения ассигнований на деятельность ЦРУ; группа американских коммунистов, возглавляемая платным агентом КГБ и явившаяся - из соображений секретности, а может, с провокационной задней мыслью - в ку-клус-клановских балахонах, взятых в прокате и частично надкушанных молью, которая, впрочем, нагло продолжала подъедать их и на свежем воздухе; любопытствующий перелетный голубь мира Евгений Евтушенко, в свободное от вояжей время - вольный русский поэт; насупленный налоговый инспектор, вынюхивающий незаконный необложенный доход; цыганский табор, разбивший шатры, в которых, чтобы не терять даром времени, гадали, пили, пели, дрессировали медведей гризли и похищенных бледнолицых детей, занимались любовью и душили неверных жен и чересчур верных любовниц и просто трясли кудрями; пять японцев, непрерывно щелкающих "кодаками". Хвост очереди затерялся в бесконечном пространстве, уходя в чёрную дыру в районе Бетельгейзе, а голова исчезала в разверстом зеве гостиницы, в которой временно - проездом с Пляс-Пигаль на Майорку - обитал мэтр. Люди стояли здесь давно, многие приходили не в первый раз, надеясь на перемену участи, и это странное и случайное сообщество, как и всякое иное, уже начало обрастать собственными воспоминаниями, слухами, фантазиями, мифологией и фольклором. Благоговейным полушёпотом говорили об устрашающего вида седом старце, который пробыл у Мастера два с половиной часа, почти получил вожделенное место, хотя и происходил с Ямайки и о России знал только, что её столица носит причудливое наименование Господин Великий Киев, но царственным жестом отклонил предложение в пользу более нуждающихся. С уважительным изумлением поминали негра, на ломаном английском выдававшего себя за уроженца Клязьмы. В приступе снобизма осуждали девицу, также занимавшую творца часа три, но, как подсмотрели в бинокль из соседнего дома наиболее бдительные претенденты, не воспоминаниями и не словесностью. Рассказывали о группе несчастных оборвавшихся бывших советских узников совести, отвергнутых тираном от литературы как недостаточно пылко мечтавшие вернуться на родину, под благодатную сень КГБ, и в голодном отчаянии метнувшихся с крыши небоскреба на мостовую, обрызгав бренными останками четыре десятка других кандидатов и случайно подвернувшуюся английскую пару; о десятках разноплеменных девушек и даже мальчиков, соблазнённых и обесчещенных гнусным деятелем пера и пишмашинки; о таинственном маньяке, обитавшем в подъезде мэтра, нападавшем по вечерам на юных беззащитных дебютанток, трепетно несущих на отзыв свои опусы, и с помощью грубого насилия, в стонах и крови лишавшем свои жертвы самого дорогого, что у них было, - одежды, драгоценностей, денег и рукописей; наконец, о том, что этот маньяк и был сам маэстро, позже издававший вышеуказанные рукописи под своим именем - в надежде славы и гонораров. Делились опытом ("он, извините, сладкоежка" - " обожает разговоры о Фрейде и Марксе и дам без лифчиков" - "терпеть не может, когда плачут" - "Да может он, все может, просто не желает, но, если хотите, попробуйте" - "не здоровается за руку" - "у него вечно работает телевизор, и если начинается бейсбол - пиши пропало" - "а взятки он берёт?" - "берёт, но ничего взамен не делает" - "слышал, увлекается эсперанто" - "ну ясно, псих, а вы ещё на что-то надеетесь" - "а сам-то?" - "вот увидите, в конце концов он передумает, наймет какого-нибудь Поющего Койота или Унылого Медведя, Молча Сидящего На Термитнике, и начнёт писать роман о покорении Америки французами" - "да, с ним уже бывало"). Всё происходящее не навевало оптимизма. Тем не менее Лёва стоически ждал, положившись на судьбу. И Фортуна, обычно не покидавшая Куперовского надолго, не оставила его и сейчас. Писатель оказался приятным седеющим джентльменом в ковбойке и потёртых джинсах "Джордаш". Он встретил Лёву приветливо, угостил его чаем с водкой ("О, я знаю ваши русские вкусы!"), предложил ему гаванскую сигару, а когда Куперовский отказался, сам вкусно задымил сквозь густые усы. Быстро и искусно он расспрашивал, и Лёва, вообще склонный к искренности, почувствовав живой интерес слушателя, честно поведал ему обо всех своих приключениях. Гений подумал, попыхтел сигарой, а потом вышел и отпустил оставшуюся часть очереди.

Мэтр весьма приветил Лёву, правда, не столько от чистого сердца, сколько как будущего персонажа, ибо принадлежал к литературной школе, исповедующей принцип, что автор должен любить своих героев. Часами они беседовали, и мистер Хемридж время от времени делал пометки в записной книжке, напоминая самому себе в такие минуты художника, пытливо вглядывающегося в интимные детали очередной ню, чтобы на радость ценителям запечатлеть их на холсте. Он чувствовал, что необычный маленький русский, устроившийся в кресле визави, - это как раз то, что ему нужно; что роман зреет, как почка, как плод в чреве матери; что вот-вот отойдут воды и начнутся родовые схватки - с непокорной бумагой за пишущей машинкой... Тут он понимал, что опять дал увлечь себя необузданному воображению, что до старта "производственного процесса" ещё далеко, что перед ним лишь материал, да, богатый, да, сочный, истекающий кровью и жизнью, однако пока сырой. Да, его идеи, как всегда, гениальны, но нет ни плана, ни сюжета, а лишь наброски фабулы и название, но хорошее название, которое непременно должно понравиться и читателям, и критике: "Последний красный шпион, или слишком длинный путь к смерти". И у него есть всё-таки герой, персонаж, который оживит повествование и придаст ему тот реализм, который зачаровывает публику. О, он сделает это и вновь добьется популярности, а то что-то про него начали забывать. Чёртова вечная гонка писателя-профессионала! Но теперь он постарается работать медленно... ну, не очень медленно, однако с душой, не меньше шести месяцев, по крайней мере, четыре... Он устоит перед давлением книгоиздателей, ничего не подпишет, пока не будет в основном готово, и не станет распускать хвост перед газетчиками. Он создаст истинный шедевр, в конце концов, пора позаботиться и о посмертной славе.

Хемридж закруглил роман за два с половиной месяца и при этом каждый день подолгу разговаривал с Лёвой и каждую неделю устраивал пресс-конференции. Зарплату он выдавал аккуратно, по пятницам, с небольшими премиальными, и Лёва был доволен хозяином, хотя честность заставляла его мучиться сомнениями, а всё ли тот понимает и запоминает правильно и не придётся ли ему позже краснеть за своё альтер-эго. Во всяком случае, он старался выполнять порученную работу добросовестно, чего не скажешь о многих иных прототипах, которые хандрят, куксятся, хулиганят, легкомысленно меняются, мешая нормальному творческому процессу, и вообще ведут себя несолидно. Или, что ещё хуже, ознакомившись в рукописи со списанными с них персонажами, пытаются походить на последних, совершают дурацкие поступки, лицемерят и окончательно запутывают ситуацию. Лёва был идеальный прототип, ибо всегда вёл себя естественно и при этом послушно выполнял требования автора. Во всяком случае, у Хемриджа никаких нареканий он не вызывал.

Недавно я прочёл пресловутый опус - в переводе на русский, разумеется. Лёва послужил образцом для главного героя, Ивана Кьеркегоровича Михалича, пожилого советского шпиона в звании комиссара КГБ, проживающего в США ещё с довоенных времен с секретным заданием. Тщательно и любовно, модным способом - наплывами, врывающимися порой аки тать в нощи, буквально на полуслове ломая плавный ход повествования, - выписаны эпизоды, посвящённые детству Ваньятки на конфискованной императорской даче (затерянной в центре России, посреди бескрайнего Марсова поля, на котором жито на жато ещё с революции), становлению его эдипова комплекса, марксистских взглядов (содранных почти цитатно из брошюры Мао Цзэ-Дуна "Автомат Калашникова как средство преобразования мира на конфуцианских началах, или 79 принципов истинного коммуниста") и сексуальных ориентиров (здесь Хемридж щегольнул действительным эпизодом из бурной куперовской юности, когда ему пришлось, выполняя каприз некой экзальтированной особы, вступать с ней в соответствующие отношения на пятом снизу носу галеры знаменитой ростральной колонны). Михалич (по паспорту - Джон Смитэндвессон), который - если опираться на текст - нетвёрдо знал не только английский, но и русский язык, не был, однако, опознан доверчиво жующими жвачку и потряхивающими омакароненными ушами агентами ФБР. Сорок лет он таился под личиной скромного служащего бензоколонки, ежедневно с унылой скрупулёзностью (так, как это умеют лишь старые русские большевики) начищая лицо и руки сапожной ваксой, ибо, согласно легенде, происходил от сборщика сахарного тростника из штата Алабама, а между тем по миллиметру приближаясь к заветной цели, к теракту, которому предстояло потрясти мир - к взрыву главного символа Америки, того самого, кой был навязан ей в подарок коварными французами, не желающими, чтобы только их страна была изуродована столь же символической Эйфелевкой. Ибо по мысли московских шефов Ивана Кьеркегоровича статуя Свободы, взлетев на воздух, должна похоронить под каменными обломками оптимизм и уверенность в себе простых янки, пошатнуть правительство, вызвать панику на бирже, ужесточение полицейского контроля, введение цензуры, депрессию, рост популярности левых, неправую ярость правых, отмену конституции, жандармский террор и в конечном счете коммунистическую революцию в США и во всём мире, после чего капитализм мог сохраниться только в труднодоступных районах Австралии и Юго-Восточной Азии. Понятно, что кто-то должен был помешать преступным планам, и на комиссаровом пути в светлое завтра встают опытный сотрудник ЦРУ, страстный, но бесстрашный агент Залман Горфинкель и его боевая подруга и любовница, рекламная модель Юдифь Азимофф. Прелестная Юдифь, которая, естественно, по совместительству является любовницей Михалича (и ещё, по моим подсчетам, двадцати трёх второстепенных персонажей романа, не считая мелких попутных изнасилований в подворотнях, опиумных курильнях, буйных отделениях нервнопатологических клиник, тайных подвалах КГБ в Южном Бронксе и явных притонах мафии на Бродвее), рассказывает Горфинкелю о причудливых сексуальных опытах Ивана-Джона. Анализируя и тщательно воспроизводя интимные забавы Смитэндвессона, агент ЦРУ и бдительная модель понимают, что изобрести этакое мог лишь мрачный извращённый ум и что хилое на вид и наощупь тело старого лженегра скрывает в своих глубинах накачанные специальными многолетними тренировками стальные мышцы. Отважный Залман, ведомый любовью к свободе, капитализму и Юдифи, под видом ищущего развлечений провинциального бисексуала проникает в логово супершпиона и ночью смывает с его спящего лица грим. Разоблачённый ещё с вечера в буквальном, а ныне в переносном смысле Михалич мгновенно пробуждается и без тени смущения принимает боевую стойку. После семнадцатисполовинойчасовой борьбы славный наследник дела Даллеса одолевает престарелого воспитанника Дзержинского, и тот, сломленный и утомлённый, раскрывает перед победителями краплёные московские карты. Счастливые Азимофф и Горфинкель, пошатываясь от потери крови, спешат к ближайшей кровати, коллегипоследнего уводят закованного в наручники Ивана Кьеркегоровича, который что-то старательно жуёт, и в это время наконец срабатывает загодя заложенная им адская машина, и на глазах ошарашенного читателя гигантская статуя обращается-таки в прах. Михалич умирает в экстазе и конвульсиях, крича: "Ленин жил, Ленин жив и в дальнейшем не преминет! Слава КГБ!" - и не успевают его быстро холодеющее тело доставить в местное отделение ЦРУ, как на биржах начинается паника. Занавес. В послесловии автор уверяет, что ему очень много дало общение с милым, но таинственным русским, который, безусловно, является агентом советских спецслужб, однако в порыве присущей славянам откровенности доверился Хемриджу, и потому из этических соображений он не может раскрыть его имени.

Куперовский подвизался не только на ниве изящных искусств. От писателя он перебрался к дантисту. Работа была нетрудной: Лёва сидел в приёмной и поминутно в широкой улыбке демонстрировал тридцать два действительно прекрасных от природы зуба, выдавая их за вставную челюсть - плод талантливых усилий своего партнера. После дружеского расставания с эскулапом, который нашел новый трюк - мышеловку с клыками, Лёва надумал вернуться в рекламный бизнес. Вообще, надо сказать, Куперовский всегда был и остается человеком инициативным, с богатой и плодотворной фантазией, и если ему только позволяли развернуться во всю ширь щедрой еврейской души, то результаты запоминались надолго. Вот и сейчас он сумел найти новые ходы в таком, казалось бы, обычном деле, как реклама нижнего белья. Да, Лёва стал коммивояжером, простым коммивояжером, и это как раз одно из тех немногих занятий, которые даже в США не пользуются, мягко говоря, общественным признанием. Но и на сём поприще неудачников он оставил неповторимый след. Демонстрируя тонкое понимание человеческой психологии и безупречный вкус, Лёва тщательно обставлял свой выход к публике. Он возникал перед потенциальными покупательницами ночами на малоосвёщенных улицах и в глухих тупиках, облачённый в бархатную полумаску, чёрный плащ и элегантный интимный ансамбль "Озорной мальчик", и, сияя милой интеллигентной улыбкой, восклицал: "Трусы фирмы "Весенний кот" - последний крик моды! Ни в чем другом ваш друг не будет выглядеть столь убийственно". Говорят, что на нервных женщин сильнее всего действовала именно эта улыбка, и они готовы были на всё, даже на то, чтобы подписать заказ на 40-50 комплектов. Увы, ревнивый муж одной из клиенток никак не хотел поверить, что столько нижнего белья предназначено для него одного, а поверив - возбудил судебное преследование против фирмы. Так Куперовский снова оказался не у дел, и вот тут вероломно, без объявления войны счастье оставило его, и тележка покатилась под гору, подпрыгивая на каждом ухабе.

Ему вдруг перестали предлагать работу - видимо, начала сказываться неблагоприятная коньюктура, и богатые Штаты, которые всегда склонны перекладывать груз неудач на чужие плечи, задумали решить свои проблемы за счёт бедного Лёвы. Они тогда всё сразу сделали: сократили помощь слаборазвитым странам, приняли ряд мер против японской экономической экспансии, зарезали беззащитные социальные программы и уволили Куперовского. Конечно, без притока его освежающей энергии в экономике США неминуемо должны были начаться стагнационные процессы, что, кстати, и происходит, и они теперь, должно быть, сожалеют, но все мы, как говорится, задним умом крепки, и поезд, то есть Лёва, ушёл и не вернётся. Ничего, ничего, кризис ширится, глазом не успеем моргнуть - перекинется на другие страны Запада, и расправа над Куперовским, возможно, ещё станет первопричиной гибели всего капиталистического мира. Они сами вырыли себе могилу. Но мы отвлеклись, вернёмся же из гипотетического будущего в то прошлое, которое является настоящим нашей повести.

Группа угнетённых негров как-то раз посетила Купервиль с недружественным визитом и, ввиду отсутствия хозяина, удовольствовалась общением с его сбережениями и продовольственными запасами, поступив с ними крайне жестоко. Лёва за период удач привык к пище и без неё чувствовал себя неуютно. Однажды он даже украл банку консервов в супермаркете, однако буржуазная мишура обманчива, и наш страдалец вновь убедился в этом, обнаружив в элегантной жестянке с многочисленными красивыми наклейками чистейшую ключевую воду. Как он мне потом рассказывал, в тот миг он едва не стал убежденным коммунистом, но, к счастью, вовремя одумался.