– Нет, - ответил Лёва, не понимая, чему тут изумляться. Я так и подумал сразу, что это пришелец.

– Прекрасно. Вот видите, ребята, проблема решена. Теперь он слишком много знает, и его следует убрать.

"Какие-то грубые они тут, - подумал Куперовский, - хоть бы подготовили сначала, а то с бухты-барахты. Одно слово - мафия".

– Босс, вы неподражаемы, - томно произнес интеллигентновидный юноша.
– Я бы предложил выпить чего-нибудь бодрящего в честь успешного завершения трудов.

...
– Уважаемый мистер шеф, - возмутился Лёва, - в конце концов, это неблагородно - сначала посидеть с человеком за столом, преломить с ним, так сказать, одну пиццу, а потом, как вы выразились, убрать.

– Оставь, - отмахнулся шеф, - эти мелкие противоречия не должны мешать возникновению большой дружбы между нами. Можешь звать меня просто Джованни.

И он одним длинным глотком опустошил бутылку кетчупа.

– Послушайте, синьор Джованни, а может, отпустим меня? Я бы тебе матрешку подарил, у меня в номере есть. И баночку кавьяра. Двести граммов, а? Даже две баночки, честно! Но за одну ты должен дать мне джинсы, я маме обещал. И я тебе еще балалайку пришлю потом, с Родины. С гравировкой: "Джованни от любящего его Лёвы".

– Из Москвы?
– спросил шеф, глядя на Куперовского сквозь опорожнённый сосуд.

– Нет-нет, - сказал Лёва и принялся быстро объяснять, где именно находится наш древний город на великой грязной реке.

– Хорошо, - качнул головой шеф, - только "любящий" - не надо. Это у вас там, в России, кто с кем хочет и в любое время. У нас, в мафии, с этим строго: узнают - и всё, крышка.

– Убьют, - вздохнул сочувственно Лёва.

– Хуже. Напишут на Сицилию, родителям. Мама расстроится. Знал бы ты, какая у меня мамочка. Нас у неё было двенадцать.

– Но выжили не все, - опять посочувствовал Куперовский.

– Почему "не выжили"? Выжили. Только теперь нас у неё двадцать один. Старший в Палермо, крёстным отцом работает второй год, устаёт ужасно. Одних прокуроров уже четверых пришлось ликвидировать. Не справляются с обязанностями, понял, Лео? Младший, наша гордость, учится в четвертом классе. Ещё ни разу не брил усы, а уже замочил троих римлян. Способный, весь в меня. А я средний, мамин любимчик.

– Значит, вас двадцать один.

– Нет, двадцать три. Вчера пришла телеграмма. Близнецы. Трое. Просто я еще не привык.

– Но тогда должно быть двадцать четыре, - быстро подсчитал на пальцах Лёва.

– Двадцать три!
– шеф ударил кулаком по столу, впрочем, тут же смягчился.
– И не спорь, со мной нельзя спорить. Один из детей не наш, подбросили. Белобрысый, белокожий. Усы совсем не растут. Но мы его всё равно воспитаем, как своего. Стрелять сам его научу. Вырастим, выкормим, эти северяне ещё пожалеют, что нам его подкинули. Так что нас двадцать три у матушки, но это пока. Ты ещё не знаешь моего папу. Треть Сицилии - его дети. Да, папа у меня молодец. Папа приедет с ремнём!
– вдруг рявкнул он, и стакан в руке Куперовского подпрыгнул от неожиданности.
– Поэтому, Лео, не надо "любящего". Пусть там напишут просто "с уважением". А наши чувства пребудут в глубинах наших сердец, и мы останемся просто друзьями, как и подобает мужчинам.

– И вообще, ты плоховато придумал, - продолжил Джованни, когда четвёртая бутылочка кетчупа истекла последними каплями крови.
– У меня есть предложения получше. Как насчет того, чтобы организовать мафию в России?

– И чем же она будет заниматься?
– поинтересовался огорошенный развитием сюжета Куперовский.

– Спасать Америку! Штаты погрязли в разврате: сплошное пьянство, хамство и тунеядство, по Гарлему даже днем без охраны не пройти; гашиш, марихуана, ЛСД - на каждом углу, прямо возле борделей, а свободные места заняты порнокиношками, кабаками для голубых, секс-шопами и офисами гадалок и уфологов. На пороке уже невозможно заработать: спрос велик, но предложение удовлетворило его, многократно превысило и в результате забило все дыры для предприимчивых людей. Вот в этих условиях у меня, Лео, родилась гениальная мысль - мы будем делать деньги на добродетели. А поскольку добродетелью здесь и не пахнет - станем импортировать ее оттуда, где ее избыток. От вас, Лео, из Красной России. Начнём с вербовки девушек. Но не проституток, отнюдь, а этих - как у вас там девственницы называются?
– комсомолок.

– Среди них тоже попадаются проститутки, - возразил патриотичный, но честный Куперовский.

– Значит, предварительно проверяй лично, - отрезал Джованни.
– Мы завалим Америку поэтессами, фигуристками, конькобежками, лыжницами, гимнастками, легкоатлетками и шахматистками. Я видел одну такую: ах, как она метает ядро! Не женщина - танк с двумя грудями! Я хочу, чтобы каждый янки, проснувшись поутру, обнаруживал рядом в постели вот такую, и чтобы она всю ночь разбирала с ним партию Ласкер-Капабланка, а больше ничего ему не позволила, и не потому, что фригидна, а потому, что у вас - слава Пресвятой Деве - ещё не было сексуальной революции. Мы будем импортировать и ваших молодых людей, чтобы они навели здесь порядок и поразогнали гангстеров.

Видимо, себя Джованни гангстером не считал.

– Мы вернем Штатам здоровую семью, ячейку общества (так, кажется, писали ваши бородатые классики? да-да, я тоже читал кое-что), и наполним эту ячейку медом нашего изготовления, Лео.

Перед Лёвой, как во сне, разворачивалась величественная картина грядущей реморализации Америки. Десятки тысяч полногрудых девушек и широкоплечих юношей торжественным маршем надвигались на неё из-за океана, одинаково блестя глазами и сверкая широкой русской - куда там до нее хвалёной американской!
– улыбкой. Их заботливо охраняли от происков конкурентов ребята синьора Джованни в строгих элегантных костюмах, ослепительно белых рубашках, галстуках, шляпах и с автоматами в руках. По улицам вместо молодёжных банд фланировали мамаши с колясками, а на тротуарах, как грибы, вырастали киоски "Фрукты-овощи", "Соки-воды", мороженого и "Союзпечати". И каждый вечер ровно в 21-00 по вашингтонскому времени прилично одетые и старомодно подстриженные товарищи обоих полов появлялись на экранах телевизоров, чтобы продекламировать моральный кодекс строителей коммунизма и приободрить сограждан пригоршней-другой примеров отпетого коллективизма и разудалого труда в недрах промышленности и сельского хозяйства.