тился — не остановишь.

— Бей его! Бей справа! Заходи! — кричит, что ротный коман¬

дир на поле боя.

Смотришь спектакль «Мертвые души», и не видишь артиста

Ливанова, вроде бы и нет его, — на сцене сам Ноздрев! Роль не

делается напоказ, а живется в истине. Все, до малейших подроб¬

ностей поведения — доподлинно этого человека, его тон, голос,

жест. Будто поглотил Ноздрев артиста Ливанова... А на деле —

наоборот: это Ливанов освоил всего Ноздрева, взял себе его душу

и шкуру.

То свободное и безраздельное состояние актера в роли, которое

свойственно Ливанову в Ноздреве, не назвать иначе, как варла-

мовским.

Посмотрите Михаила Яншина в роли отставного адвоката

Маргаритова («Поздняя любовь» „А. Островского, спектакль

МХАТа).

Варламов играл в этой пьесе, но другую роль — купца Дород-

нова, А Маргаритов — роль трудная, одна из тех, которые на

театре прозываются «голубыми», — вся на поверхности. При пер¬

вой постановке пьесы на Александрийской сцене (1874) артист

Бурдин начисто провалил эту роль.

И, сказать правду, — «Поздняя любовь» теперь уже не из луч¬

ших спектаклей на сцене МХАТа: расшатался, поистратился со

временем. Но по-варламовски не стареет эта роль у Яншина, от¬

того что как будто ровно ничего не играет, а пребывает на сцене

Маргаритовым, в обстоятельствах его жизни, его заботами живет

и обидами, его радостью и правдой.

В волчьей стае людей, которые грызут друг друга, хитрят на

свою пользу, воруют, обманывают; в кругу, где все продажно и

ненадежно, — «сторона наша такая!»—чудом сохранил Марга¬

ритов в себе честность и порядочность. И сознает это, гордится

этим открыто, не стесняясь.

У Яншина старик Маргаритов благообразен и мил, но и сме¬

шон в своем праведном благодушии; не лишен духовного величия,

но и жалок ребячьей беспомощностью. Узнав, что дочь отдала

в неверные руки многотысячный вексель, доверенный ему, он,

потерянный и возмущенный, отрекается от нее:

— Была у меня дочь, теперь нет ее!

И ровно через мгновение:

— Нет, нет, прости меня, я сам не знаю, что говорю. Как же

мне бродить по свету без тебя?.. Поди ко мне...

У Яншина этот переход от гнева к нежности скор и прост по

невероятной своей достоверности. Но это — только один пример

из большого множества возможных. Вся роль проводится на этом

очень высоком уровне искренности и мастерства. Легко говорить

об актерском мастерстве, когда хоть немного видно, как это сде¬

лано, и ох как трудно, если актер облекает роль в такую совер¬

шенную форму, что она облегает, как собственная одежда, —

плотно, не образуя складок и морщин.

Маргаритов светится у Яншина бесконечно преданной отцов¬

ской любовью к бесценной и ненаглядной своей Людмилочке. От

него словно исходят лучи безотчетного благодушия и внутренней

чистоты. Право же, именно так играл Варламов роль Муромского

в «Свадьбе Кречинского», с той же отрадой и прямотой. Не о ка¬

ком-то подр!ажании речь, нет! Должно быть Яншин и не видел

Варламова на сцене (кажется, просто не мог даже по годам

жизни). Да и слишком яркий и самобытный он актер, чтобы по¬

вторить чужое. Тут можно говорить только об известном совпаде¬

нии характеров Муромского и Маргаритова, но что важнее все¬

го, — о неуследимом соответствии внутреннего самочувствия акте¬

ров в ролях и очевидном внешнем выражении этого соответствия.

Варламовское начало у Яншина (в роли Маргаритова) сказы¬

вается именно так.

И в простой объяснимости подспудных страстей, обжигающих

тихую душу человека, у Амвросия Бучмы в роли Миколы Задо¬

рожного («Украденное счастье» И. Франко,- спектакль Киевского

театра имени Франко).

Нет в живых Бучмы, но спектакль снят на кинопленку, и бла¬

годаря этому сохранилось для нынешнего зрителя искусство вели¬

кого украинского артиста.

Вот сценический образ, в котором удивительно ясно видна