Придет ли когда-нибудь Прометей, который, сострадая человеческим бедам, принесет свет в этот мир? Возьмет ли сама Майя когда-нибудь в руки факел и позволит ли, наконец, людям увидеть смысл их ритмически повторяющегося танца?

Если это случится, если однажды часть завесы спадет, то появится какой-то в подлинном смысле воспитанный человек, и с него начнется новая цепочка людей, цепочка, чьи звенья не выйдут из игры, но научатся видеть внутреннюю суть фигур в этой игре – свою собственную суть.

Речь идет об упорядоченной и систематизированной форме познания, играющей роль острия копья, чтобы проделать брешь в завесе, которой Майя прикрывает свои игры. Наука – это один из путей, позволяющих нам при посредничестве Майи прийти к пониманию истины.

Но Майю вовсе не устраивает существование истинной науки, ведь это означало бы разглашение ее скрытой тайны. Поэтому она развлекается тем, что запутывает нити познания и предлагает людям игру, которая послужила бы им заменой науки.

Значительная часть научных исследований связана с числами, а числа – это отвлеченные понятия, постичь которые мы никогда не сумеем. Между одним числом и последующим скрывается бесконечность, которую ничем нельзя заполнить. К тому же, мы смутно догадываемся, что так называемые однозначные числа не возникают в результате накопления единиц или как их сумма. Легко сложить друг с другом два одинаковых предмета. Но что получается при сложении двух абстрактных единиц? И что подразумевается под сложением вещей разного характера?

Кроме того, науке свойствен девиз точности. В ней нет промежуточного и относительного… Но если наука существует в нашем мире, а он полон относительностей, то как можем мы представить его в виде точных величин с помощью одних лишь цифр? От всего этого создается впечатление, будто кто-то пытается засунуть большую ногу в маленький ботинок.

Нам легко было бы говорить о точности применительно к великим Законам Природы. Но эти Законы с трудом принимаются современной наукой; и даже этими Законами управляют живые сущности, являя время от времени любопытные преобразования как отклик на пульс жизни и ее потребности. Разве не изменяла Земля скорость свое го обращения вокруг Солнца, чтобы избежать столкновения с кометой? И что в этом случае мы называем точным – то, что Земля изменила свою обычную скорость, или то, что она избежала столкновения?

Тот, кто говорит о точности, может припомнить еще одну излюбленную игру Майи: игру в безошибочность. Наука никогда не ошибается. Даются некоторые гипотезы, выдвигаются их доказательства – с большей или меньшей достоверностью, – и ничто не может им противостоять, потому что в них единственно и заключается истина.

Но не забыли ли эти поборники безошибочного, что каждое поколение верило в тот порядок вещей, который смогло открыть?

Нет ли в этом самодовольства невежды – приписывать абсолютную достоверность тому, о чем не имеешь почти ни малейшего представления?

Согласно науке Майи, того, чего мы не знаем, просто не существует. Можно наблюдать тысячи примеров некоторого явления, столкнуться с огромным количеством необъяснимых ситуаций, вопиющих о необходимости найти их причину, но если наука еще не занялась рассмотрением этого явления, то его не существует.

В один прекрасный день кто-нибудь «откроет» причину какого-то из феноменов, окутанных пока бесчисленными покровами Майи, и тогда то, что не существовало и не имело никакой ценности, вдруг появится. Это все равно что сказать, что света не существовало до тех пор, пока кто-то не открыл законы, описывающие его; или все равно, что утверждать, что свет не обладал скоростью до тех пор, пока ее не измерили.

Наука от Майи забыла допустить существование того, чего она не знает, чтобы это стало отправной точкой в поиске и чтобы помогло познать больше, чем есть сегодня в нашем распоряжении.

Это систематическое отрицание непознанного во многих случаях приводит к псевдоисследованиям, где результат известен уже до начала изучения: нужно доказать, что нечто, названное несуществующим, действительно не существует. И здесь в ход идут любые извращения смысла, фальсификации, самообман, лишь бы только никогда не признаться: «Я этого не знаю». В подобных случаях уместнее говорить не об исследованиях, а скорее о подгонке под шаблон, об удовлетворении тщеславия; здесь нет и следа истинной «фило-софии» – любви к мудрости.

Еще одна тайна науки нашего иллюзорного мира, скрытой под многими масками, – это вера в то, что наука противоположна всему, что связано с искусством и красотой, поэзией и воображением. Наука, чтобы оставаться наукой, обязана быть холодной и жесткой, лишенной гармонии, ее концепции должны быть изложены строго и бестрепетно, и в первую очередь критике подвергается ее былая способность сочетать полезное с прекрасным, как это было во времена древних цивилизаций.