Я пытался разыскать следы семейства Челышевых, но Ольга вскоре узнала от кого-то, что их лучше не искать больше. Нет их больше на свете!

В сорок седьмой голодный год, уже зимой, Ольга умерла. Последний свой заработок она отдала за килограмм картошки, накормила Сеню, а сама съела кожуру и очистки, и запила соленой водой. Еще сказала: «Досыта поела». Так получилось, что я тогда был в Воронеже. Похоронил я ее, а Семена взял с собой. Лида с первого дня приняла мальчика как родного. Семен был слабенький, как птенчик. Он жил у нас два года, а потом под фамилией Челышев поступил в суворовское училище. Я тогда не мог взять в толк, как это не обратили внимания на то, что его отец был враг народа, но, видно, в любой машине бывает сбой, и любой сбой в машине делает ее более человечной. Он погиб в Чехословакии, в шестьдесят восьмом, не успев еще и жениться...

Федор и не заметил, что стал разговаривать с Анной, как с живой, - от первого лица.

Глава 39

Птицы перелетные

Этим летом всякий раз, как Дрейк подходил к своему дому, у него сжималось сердце. В нем будто просыпалось предчувствие той минуты, когда возвращаться уже будет некуда. «Сколько же ему, этому дому?
– соображал он.
– С двадцать шестого (неужели тогда строили дома?) - уже семьдесят лет. Нет, брат, ты меня все равно не перегонишь!»

Двухэтажный бревенчатый дом с резными деревяшечками на окнах и дверях, охраняемый государством, уютно располагался в зеленом оазисе старой части города, на которую уже наступали со всех сторон красные кирпичные дома и коттеджи. Они наступал волной, очередной волной, от которой через сто лет не останется и следа.

Дрейк полюбовался своим домом. На втором этаже из окошка выглядывала Петровна. На скамейке «отдыхали» Рыбкин и Сеня из ЖЭУ. Они пили водку с пивом и прогнозировали очередные шаги «новых» русских, которым позарез понадобился их дом. Речь свою они мастерски вышивали народными словцами и ненормативной лексикой. Нормальный разговор русских мужиков - через слово мат. Они привыкли в жизни к непрерывному чередованию всего, и половина всего нормальное, а половина - совсем непотребного содержания. Удали мат из его речи - и отрежешь полмужика. Он наполовину его суть, он наполовину его содержание, он наполовину его судьба.

Дрейк на пару минут присоединился к ним.

– Водку не буду, - сказал Дрейк (он не любил пить на халяву).
– Пивка глоток. Зря, Гриша, ты им половину первого этажа под склады отдал. У них теперь есть хорошая зацепка.

– Зря! Скажешь, зря! Да я на эти деньги за аренду хоть жить стал нормально! Зря! Да и все равно, Федя, это же не их дом!
– завелся Рыбкин.

– ЖЭУ на стреме!
– сказал Сеня из ЖЭУ.

– Как Петр?
– поинтересовался Дрейк.

– В Германию едет, оформляют паспорта.

– Пригодился немецкий.

– А як же!
– засмеялся Рыбкин.

Младший сын Рыбкина, Петр, в школе учил немецкий. Рыбкин сказал ему: «Не забивай себе башку, Петька, мы их победили, и у них скоро национальным будет язык русский». Петя это учел и язык не учил. На выпускных экзаменах его спросили: «Шпрехен зи дойч, Петер?» - и он ответил: «А як же!»

Дрейк жил как раз над складом, а в другой половине дома располагалась Петровна, одинокая душевная женщина. Рыбкин с семейством жил под ней и занимал весь первый этаж и глухую пристройку, в которой он организовал кладовку.

Дрейк выпил стаканчик пива, поднялся к себе и сел у раскрытого окна. Приближался закат, и, глядя на небо, Дрейк почувствовал, что в его жизни заканчивается тоже какая-то важная полоса. Он безотчетно чувствовал, что такого вечера больше не будет. Почему его не покидала эта мысль? Она, наверное, соткалась из розовых и голубых нитей июльского вечернего воздуха.

Рыбкин с Сеней вступили в завершающую стадию встречи. Дрейк из окна с удовольствием взирал на живописную жанровую картинку эпохи демократических перемен. На обрывке «Вечерки» еще оставался литр пива, изуродованная горбушка «бородинского», половина рыбца, несколько перышек лука, горстка соли. Граненый стакан, от времени и от пальцев ставший круглым, то и дело переходил из рук в руки. На скамейке стоял транзисторный приемник, из него неслись новости. Под скамейкой, в теньке, чтоб не задели ногами, стояла початая «Русская». Рядом поблескивала пустая бутылка. В двух шагах от пьющих лежал пес. Приемник сообщил, что на Нью-Йоркской бирже резко упал индекс Доу Джонса. Сеня налил.

– И чего теперь делать?
– спросил он тревожно Рыбкина.

– Ну, за индекс!
– ответил Рыбкин.
– Чтоб был, как у него!

Он кивнул на пса и, жмурясь и оттопырив мизинец, стал аккуратно пить. Каждый глоток делал разрез глаз Рыбкина уже и уже, а с последним глотком глаза и вовсе закрылись. Пес смотрел на него. Сеня, чтобы как-то отвлечь себя, разгладил газету и стал разгадывать кроссворд.

– Жидкость для сливания в унитаз.

– Сколько букв?
– тонко спросил Рыбкин и макнул лук в соль. Пес задумался, положил голову на лапы и закрыл глаза.

– Четыре.

– По горизонтали?
– жевал Рыбкин.

– Нет, по вертикали.

– Моча! Моча, бестолочи!
– раздалось сверху.

– Петровна, привет!
– помахал рукой, не поднимая головы, Рыбкин. У него второй день клинило шею.
– Стакан не дашь? Ключи дома забыл. Выскочил, понимаешь.

– Твои не приехали? Бери.

– Возьми мой!
– крикнул Дрейк, но Рыбкин, скользнув по бутылке «Русской» внимательным взглядом, уже зашел в подъезд. Пес последовал за ним.