Живая еще - это хорошо. Дрейку стало жаль ее.

– Следующий!
– бесстрастно пригласили очередного бедолагу.

Мимо Дрейка с тоской в глазах метнулась беременная участница Бородино. Как историческая тень.

Глава 52

Зачем так много требуется слов?

– Что известно о России?
– спросил дед, указывая на ведущую телепрограммы, терзавшую банальными вопросами видного академика.
– Вот эта соглашается, что высокая духовность. Но главнее, говорит она, что воруют и дороги плохие. Эту новость еще в прошлом веке выкинули. Плохие дороги, как мне кажется, метафора вообще плохой дороги, которой идет Россия.

– Я не согласна, - возразила Маша.
– Если у России высокая духовность, она не может идти плохой дорогой.

– Не может, но идет. Как раз в этом и проявляется ее высокая духовность. То, что она еще идет.

– Ты себя плохо чувствуешь?
– Маша положила руку ему на лоб.

– Как тебе сказать?.. У нас - чем хуже, тем лучше.

– Деда! Выкинь дурные мысли!

– Ты права, Машенька. Но чтобы отвлечься от дурных мыслей, надо сменить их на добрые. Сейчас поищу их. Где-то они у меня были...

В дверь кто-то постучал. Или в окошко? Тук-тук-тук! Маша открыла дверь - никого. Выключила свет, выглянула в окошко. Тоже никого.

– Ты чего?
– спросил дед.

– Постучал кто-то.

– Да, я слышал. Может, соседи? Есть кто?

– Нет никого.

По поверьям, вспомнила Маша, к больным накануне смерти является смерть. Тихо-тихо подойдет к двери, если не сказать - подкрадется, постучит легонько тук-тук-тук, а дверь откроешь - нет никого! У Маши мороз пробежал по коже. Неужели это она?

Маша еще раз открыла дверь, вышла на площадку. Ей вдруг стало страшно тревожно, и она никак не могла совладать с волнением. Несколько раз сделал глубокий вдох и шумный выдох. Хорошо все-таки, что она вырвалась к деду на пару дней! С его болезнями.

– Кто там?

– Кошка.

Я-то и не увижу никого, пришло ей в голову. Это дед сам должен выйти и взглянуть, кто там стучит. Да что же это такое!

– Деда, я выпью!
– она налила себе коньяку и выпила. Немного успокоилась.

Может, кто-то уже стоит у его изголовья и шепчет что-то на ухо? Маша подошла к деду, обошла его вокруг. Ничего не почувствовала. Дед удивленно посмотрел на нее.

– Ты чего?

– Вспоминаю, как в детстве кружилась возле тебя.

«А то еще птица в дом залетит, чаще всего в облике сороки», - вдруг отчетливо услышала Маша голос бабы Лиды. Бабка много чего рассказывала ей о сороках и воронах. Уверяла, что они забирают души людей. Маша поглядела в окно. Ей показалось, что за ним промелькнула какая-то большая птица. На сороку похожа. Может, все-таки голубь?

Она вдруг вспомнила свой последний разговор с Екатериной Александровной.

«Его всю жизнь обманывают, - с горечью призналась она тете Кате, с горечью и сожалением.
– А он всю жизнь говорит: не может быть!»

«А мне кажется, он даже рад этому, - возразила Екатерина Александровна.
– Он провоцирует всех на обман, и от него уходит в себя. И чем сильнее обманывают его... или он сам себя... тем глубже уходит. Он не борется, как Дон Кихот с ветряными мельницами, он создает эти «мельницы»: каравеллы всякие, Монтеня, Изабеллу. Но он не страус, не еж, не улитка, нет, он какой-то неведомый мне зверь».

«Все мы такие», - вздохнула Маша, страшно удивив старую актрису.

– Слышь, Маш, - позвал ее Дрейк, - а у меня скоро будет портрет Изабеллы. Рано или поздно будет.

Дрейк закрыл глаза и попытался зримо представить будущее. Будущее представлялось проявляемой фотографией. Будет портрет, не станет комнаты. Зато будет портрет, и есть еще дача. Он вспомнил свою дачу. Очень ясно вспомнил дачные звуки: громкие, четкие звуки Лидиных шагов, захлебывающийся, торжественный звук язычка в рукомойнике, изящный цокот коготков собаки и совсем женские ее вздохи, звуки кастрюлек, мух, шелеста газет и пакетиков, кипящей кастрюли, а еще непонятные шорохи, потрескивания, пощелкивания, посвистывания... Все невидимо - искорки паутинок, звенящие траектории мух, произнесенные слова, хрустальные молоточки кузнечиков, легкие, с ленцой мысли - все невидимо, но все есть. Видимо, счастье тогда, когда оно невидимо.

Он вспомнил ворону, вылетевшую из вагончика, Лиду, всю жизнь напряженно всматривающуюся в него, Катю уходящую зимним двором в холодное навсегда... У женщин три дара: дар любви, дар семьи и дар несчастий, но мне почему-то больше перепало последнего. Сам виноват.

Потом перед его глазами всплыла картинка: Питер, набережная, за столиком он и Катя... Ясный, тихий и теплый вечер. В небе появились первые звездочки. Тут же другая картинка: они у раскрытого окна, выходящего во двор. Очень тепло, все окна в доме распахнуты, из них несутся голоса, музыка, льется свет. Удивительно спокойно и тревожно одновременно. Спокойно, что уже все позади, а тревожно, что с этим надо будет скоро прощаться.