И если мой номар не мог понять всего происходящего, то Минекая все понял и во время очередной тренировки подошел ко мне:

– Что с тобой происходит, Амена?

– О чем ты? Со мной все в порядке.

– Не лги мне, я еще пока не ослеп и не настолько стар, чтобы не замечать твоих мучений.

Тогда я села на бревно, отложила меч и посмотрела на него глазами полными боли, потому что все тело разрывалось на части.

– Мне плохо, отец, иногда кажется, что умираю. Эта боль терзает изо дня в день, а ночами сводят сильнейшие судороги, от которых темнеет в глазах и не хватает воздуха.

– И когда это началось?

– Два месяца назад, сначала было не так тяжело, но вот последнее время… - Эфин все это время посматривал в нашу сторону и замечал, как я стискиваю зубы и зажмуриваю глаза.

– Отчего же ты молчала, дитя? Ты больна, и тебя необходимо показать лекарю.

– Нет, нельзя. Они запретят тренироваться и уложат в постель. Сейчас нет времени на лечение.

– Даже не спорь со мной, ты верно смерти хочешь?

Но в этот момент боль окончательно подавила и, не выдержав, я закричала. Минекая резко вскочил и успел взять под руки, чтобы не дать мне упасть, Эфин подбежал, бросив все дела, его глаза наполнились страхом:

– Что с тобой, Амена?!

Я же не могла говорить, набрала побольше воздуха и пыталась справиться с болью, но тогда ответил Минекая:

– Она больна, причем давно. Как только ты мог не заметить этого, ты же спишь с ней в одной постели?! – Наставник негодовал и смотрел на него со злостью и презрением. – Вы номары настолько черствы, что даже не способны видеть муки той женщины, которая лежит рядом.

Но Эфин ничего не ответил, ведь Минекая был прав, он не смог рассмотреть моей боли, хотя вины его в том не было, я тщательно скрывала свой недуг. Теперь же все стало ясно, а болезнь стремительно убивала. Эфин взял меня на руки, и они направились в лазарет, где лекари уложили в постель своего Оракула. Другие два крианца выгнали Минекая и Эфина за двери, после чего принялись за меня. Они сняли все одежды, затем принялись осматривать руки, ноги, спину, подбираясь к животу, после чего я потеряла сознание.

Когда же пришла в себя, то больше не ощущала прежней боли, она все еще была, но не такая сильная. Лекарь Катар подошел к постели и сел рядом:

– Еще бы чуть-чуть и ты говорила бы со Скайрой, смотря ей прямо в глаза.

– Что со мной? Чем я больна и излечимо ли это?

В этот момент Катар засмеялся, положив холодную тряпку мне на лоб:

– Да, ты немного больна, но этот недуг пройдет через шесть – семь месяцев.

– О чем вы?!

– Эх, Амена, Амена, ты совсем забыла о том, что все еще являешься женщиной и еще можешь рожать детей! – он потряс за руку и с улыбкой произнес. – Ты ждешь ребенка.

– Что?! – из моих глаз потекли слезы от услышанного и было не ясно, то ли от радости, то ли нет. – Но почему же я так страдаю?!

– А вот это обратная сторона. Ты слишком много тренируешься, твой организм перенапряжен и может потерять дитя. Еще бы немного и началось бы кровотечение, тогда мы не спасли бы тебя.

– И как же быть? – я начала осознавать, что чуть не убила своего ребенка, пока таилась и по своей глупости не шла в лазарет. В то же время понимала, что сейчас я не могу быть в стороне.

– Тебе больше нельзя тренироваться и тем более, участвовать в сражении. К слову, Эфин все еще здесь, я могу позвать его, и ты обрадуешь своего номара.

– Нет! Только не это! Он не должен об этом знать! Скажи ему, что я просто подхватила сезонную лихорадку.

– Хорошо, как пожелаешь. Только учти, никаких боев.

И Катар вышел на улицу, я же поняла, что не хочу ничего говорить Эфину, вдруг ко мне снова вернулся страх. А что если он снова уйдет, снова предаст или не захочет этого ребенка, ведь его по-прежнему ждет невеста в Тароне. В голове все закрутилось, и радость перепуталась с печалью. Пока лежала и пыталась собраться с мыслями, в покои зашел Эфин, он присел рядом:

– Почему ты ничего не сказала мне?

– Прости, думала, что вскоре пройдет, а из-за перенапряжения болезнь затянулась.

– Лекарь сказал, что тебе больше не стоит тренироваться, так что отныне будешь сидеть подле меня и как всегда говорить под руку, – он улыбнулся и, наклонившись вперед, нежно поцеловал.

– Я согласна, – но мои глаза все еще были полны печали, так как в глубине души хотела ему сказать и увидеть его радость, однако разум запрещал.

Выйдя из лазарета через три дня, все еще не могла поверить в то, что внутри меня теплится новая жизнь, я еще не ощущала его или ее, но каждую ночь стала класть руку себе на живот. Когда Эфин целовал меня, спускаясь все ниже, то сердце замирало от мысли, что ношу его ребенка. Все вдруг перевернулось в одночасье, больше не хотелось думать о предстоящем сражении, о Фароне и его стае, обо всем, что заставляло страдать. Во мне проснулась женщина, желающая сохранить жизнь своего ребенка, во что бы то ни стало и отвести его от беды. Я каждый раз смотрела на Эфина и про себя рассказывала ему о малыше, поэтому зачастую не слышала, о чем он мне говорит. Он же видел мою отрешенность и погруженность в какие-то мысли, видел, как я периодически улыбаюсь сама себе, как что-то тихо шепчу, но не мог понять, отчего я так изменилась.

Минекая тоже заметил странности, происходящие со мной, а я буквально разрывалась изнутри в желании рассказать о себе, поэтому не выдержала и в один из дней подошла к Наставнику, отведя его в сторону:

– Минекая? Я хочу что-то сказать тебе, но это большая тайна, поэтому надеюсь на молчание.

– Разве я когда-нибудь подводил тебя? – он улыбнулся и похлопал себя по груди.

– Конечно, нет.

– Тогда рассказывай. Я уже давно заметил, как ты тихо радуешься, так что не затягивай, расскажи старику о большом секрете!