Доктор Помэнвиль посмотрел на фермера и на его жену, как бы собираясь спросить, что будет после того, как кончится мясо…

Вдруг фермер оживился. Глаза его заблестели..

— Я думаю, что мы все-таки соберем кое-что за лето, если будет, конечно, дождь…

Риа рассказала мне, что когда они с доктором уходили, она заглянула в столовую. Там был китайский шкафчик, блестевший чистыми стаканами, большой стол был накрыт скатертью, и на нем стояла цветущая бегония, все кругом сверкало чистотой. Доктор Помэнвиль сказал, что это вообще первоклассная семья, всегда исправно платившая долги… пока были дожди.

Добрый доктор высказывал глубокое огорчение по поводу вообще всей системы жизни. Он никак не мог забыть последних слов фермера:

— Мы готовы, доктор, сделать все, чтобы укрепить здоровье своих детей, но как это сделать, если нехватает даже еды, чтобы прикрыть их ребра…

— Но в этом есть и своя светлая сторона, — сказал доктор. — Весьма возможно, что в ближайшее время грипп и пневмония начнут свирепствовать так, как давно уже не свирепствовали. Тогда эта прекрасная полуголодная семья быстро избавится от своих страданий. Они перемрут, вероятно, все до одного…

И это самый утешительный вывод, какой можно было сделать в это утро.

Однако доктор, по существу, не был убежденным разрушителем.

Он сказал еще вот что:

— У нас хороший народ, замечательный народ. Только у него нет вождя. Единственное, чего ему нехватает, — это вождя. Весь народ ждет вождя.

Да, висконсинские фермеры — прекрасный народ. И если они вместе с остальными нашими работниками, производителями благ, поймут, как нелепо уничтожать переизбыток молока, когда при нашем проклятом строе нехватает молока и масла даже детям фермеров, которые эти продукты производят…

Если весь народ это поймет, то не встанет ли он во всей своей мощи за вождем, у которого хватит ума и смелости объяснить в коротких, ясных словах, что глупо терпеть возмутительную политику цен и глупейшую систему прибылей, основанную на сокращении продукции, чтобы фермер мог драть шкуру с рабочего, а рабочий все больше и больше терял покупательную способность…

Не провозгласит ли тогда наш народ свой «год веселия и отпущения грехов», чтобы раз навсегда покончить с долговой системой, которая его душит и морит голодом?

Не встанут ли народные массы, все как один, за вождем, который им объяснит, что все необходимое для жизни имеется уже здесь, налицо, в самой Америке, несмотря даже на отсутствие дождей, и что все это может быть взято из почвы и обращено на общую пользу руками и мозгами американских рабочих, инженеров, ученых?

Если вождь им укажет на то, что старый предрассудок сокращения продукции действует к выгоде все меньшего и меньшего числа людей…

И если он в ярких красках нарисует им контраст между роскошной жизнью кучки людей и жалобными воплями миллионов голодающих детей, не имеющих даже молока, которое Америка может производить в неограниченном количестве…

Не встанет ли тогда народ во всем своем величии и не возьмет ли на себя заботу о том, чтобы это изобилие стало доступным каждому кривоногому ребенку, который в нем нуждается?

И вот я снова сижу на берегу озера Мичиган в состоянии жесточайшей умственной депрессии. Я смотрю, не отрываясь, на далекую линию горизонта, где светлоголубое небо сходится с темносиней водой, — сижу, думаю и терзаю сам себя вопросами.

Есть ли в Америке вождь, у которого хватило бы ума окружить себя настоящими людьми, способными наладить производство и распределение наших неисчислимых жизненных благ?

В голове у меня ад, потому что я не могу найти ответов на эти вопросы и решительно ни в чем не уверен. Доктор Помэнвиль из Висконсина говорит, что единственное, чего нехватает народу, — это вождя. Но узнает ли народ настоящего вождя, если тот, наконец, явится?

За последние полгода мне приходилось беседовать с сотнями простых людей — и с работающими, и с вышедшими из строя инвалидами, и с такими, которые раньше работали, а теперь вынуждены сидеть сложа руки. Все они были жалкими, почти конченными людьми, но большинство из них было полно надежд, полно старого, глупого американского оптимизма. Многие ли из них имели ясное понятие о причине своих невзгод?

Запомнился мне один из них, трубопрокатчик с литейного завода. Ему посчастливилось работать в течение всего периода депрессии. Он мне сказал:

— Мы, рабочие, начинаем уже понимать, что можем производить достаточно для всех, более чем достаточно, но кто-то таскает у нас из карманов, а потом нас же заставляет это покупать. Если бы эти контролеры и планировщики вместо того, чтобы сокращать выпуск продукции, забрали всю пшеницу, мясо, шерсть и хлопок, которые нам нужны, чтобы прокормиться и согреться, если бы они свалили все это в большую кучу и приставили войска и полицию, чтобы охранять ее от нас, тогда бы мы недолго раздумывали и взяли то, что принадлежит нам по праву… Но они не тем способом отнимают у нас пшеницу и мясо, и шерсть, и хлопок! Способность покупать эти вещи — вот что у нас отнято…