Так мы посиживали в маленькой захудалой гостинице в Гудсоне, и был уже поздний час, когда солидный декан Крис удалился на покой. За столом остались: Говард Гунтер, Арли Мэкс — гигант, рядом с которым Крис казался пигмеем, — и я. Я спросил Говарда, насколько, по его мнению, серьезно старый фермер в Уайтхоле говорил насчет того, что все долги будут прощены или забыты.

Заснул я, думая о том, когда же, наконец, рабочие и фермеры, — созидатели богатства Америки, — вырвут себе вечный, нескончаемый год веселия и отпущения грехов.

В 1918 году у всех американских солдат была манера говорить, что их боевой участок самый тяжелый. Точно так же в Висконсине, в районах засухи, каждый окружной агент — сам по себе вполне достойный американец — обычно говорил:

— Что? Вы думаете, О-Клэр сильно пострадай? Да ведь там сухо всего третий год. Значит, вы еще ничего не видели! Поезжайте в Кларк. Там фермеры совсем помешались. Распространился слух, что в банках много денег, и они вздумали просить у банков помощи — финансировать округу кой-какие мероприятия, которые помогли бы фермерам закупить кормов для скота и хлеба для ребят. И знаете, что ответили банкиры? «Правительство вас втянуло в эту переделку. Пусть оно вас и выручает!»

Под влиянием тяжелых и печальных обстоятельств среди кларковских фермеров стали распространяться радикальные настроения. Говорят, что один из них сказал банкиру:

— Эх, нехватает здесь Дилинджера! Он бы сумел вырвать у вас ваши окаянные деньги!

В этом округе — может быть, из-за опасных настроений среди фермеров — мы долго не задерживались и поспешили дальше на поиски идеального фермера, который никогда не просит помощи, не ноет, у которого травы растут без дождя, а коровы доятся без сена.

Задыхаясь от пыли, мы прикатили в странную местность в северной части Центрального Висконсина, где девять месяцев в году стоит зима. Теперь там никакого снега не было, и казалось, что сухой, раскаленный климат запада каким-то чудом перенесся в эту когда-то сочную, зеленую страну. Много было горьких и тяжелых впечатлений за последние несколько дней, но я рад, что не попал в западный Вуд в день общенационального пылевого шторма, когда помрачение солнца остановило пение кардинала на Голодной улице.

В этот самый день в округе Вуд, через который мы теперь проезжали, начался пожар в молодых березовых лесах. Пламя распространялось со скоростью шестидесяти миль в час, и никто не знал о его приближении, потому что оно было закрыто пылевой завесой.

Проезжавший по дороге человек спрыгнул с воза, чтобы помочь соседу, у которого только-что занялся хлев. Вернувшись через десять минут, он увидел, что от его воза остались одни металлические части.

Другой фермер приехал из города и положил в кухне на столе кое-какие покупки. Сквозь пыльную мглу он увидел, что дом соседа в огне. Он побежал помочь ему вытащить детей, а когда вернулся, то увидел, что его собственный дом сгорел до основания.

Даже кролики не замечали приближения огня, и можно было видеть, как по дорогам перебегали с писком огненные шарики, перенося пламя на другую сторону, и в течение часа двенадцать хозяйств были целиком уничтожены… И уж, разумеется, давным-давно, при низких ценах на молоко, — ведь молоко дорого только для городских бедняков, и не фермеры на нем зарабатывают! — при вечных залогах, требующих процентов и процентов, и при высоких ценах на сено, фермеры уж давно отказались от страхования…

Из округа Вуд мы проехали в Портэйдж, а оттуда в Марафон, самый засушливый из округов. В Рошолте (округ Портэйдж) я стоял у пыльной дороги, беседуя с группой фермеров. Один зарабатывал когда-то на молоке по двести тридцать пять долларов в месяц. Теперь он выручал всего тридцать. И все деньги шли на уплату процентов, а дети ходили раздетые. Другой рассказывал, что ему пришлось заложить коров, чтобы купить лошадей взамен издохших. А теперь они — всегда и всюду они! — наложили арест на скот за просрочку платежей…

Эти фермеры были такого типа люди, для которых потеря фермы — величайший позор. Раньше не принято было даже говорить о своих затруднениях и долгах. А теперь вот здесь, на пыльной дороге, под горячими лучами солнца, каждый из них в мельчайших подробностях рассказывает о бремени долгов, которые их душат. Они рассказывают и смеются. И мне горько слышать их смех. Меня возмущает их почтительное отношение к «нашим американским установлениям», среди которых долг является самым святым и неприкосновенным. Они хохочут над своими долгами. И когда я спрашиваю, как это они, совершенно разоренные люди, могут смеяться, они начинают смеяться еще громче, и один из них говорит:

— Знаете, мистер, на людях и смерть красна!

Лео Конкель смеется громче всех. Лео живет недалеко от Рошолта; он поляк; вид у него нездоровый. На старом лесном участке площадью в сто шестьдесят акров Лео за четырнадцать лет работы выворотил все до одного сосновые пни. По всему марафонскому округу ходят легенды о том, как Лео ловко расправляется с пнями. Это были времена, когда снег по дорогам лежал выше человеческого роста, а летом были хорошие дожди, и Лео вывозил по четыре воза картофеля ежегодно. Лео создал себе великолепное стадо племенных гернсейоких коров, двадцать пять крупных бело-коричневых красавиц, с мощным выменем. В июне 1926 года на соревновании в Висконсине его стадо было признано лучшим по удою из трех с половиной тысяч стад…