— А ты отца спрашивал? — сманеврировал дед, но не потому, что не хотел ответить, а потому, что интересно было, хотелось остановиться на этом, поговорить. Вот тебе и внучек. Приосанился дед, задело его.

— Про отца я знаю, — ответил Витек. — Он верующий.

Борис Михайлович улыбнулся:

— В верующие меня записал.

— А ведь он т а м копает, там, Боря, — оживлялся все больше дед.

— Об этом мы говорили с ним, а вот институт — это для меня и для матери новость. Согласен, не все должны, по почему ты вместе с не всеми, в детском садике бабушкой хочешь работать? — Борис Михайлович вспомнил разговор с учительницей про детский садик, вспомнил, где Витеньку так любят. Неужели это на правду похоже?

— Во-первых, папа, любой труд надо уважать…

— Поддел, молодец, Витек, учи отца, учи, — перебил дед, подзадоривая внука.

— В детском садике ничего плохого нет, — дальше сказал Витек, — но это, конечно, мне не подходит. Мне нужно проверить все.

— Что все?

— Этого парня проверить, и вообще.

— И где же ты собираешься проверять? — допытывался отец.

— Пока не знаю. Надо думать. Конечно, не в институте.

— Зачем же вас учили десять лет? Ничему не научили? Если так, иди дальше, в институт иди, раз не ясно тебе.

— Одной теории мне недостаточно…

Дед притих, навострил ухо, Катерина и баба Оля потихоньку стали терять интерес к разговору, стали перешептываться, пропускать отдельные места.

— Это какой же теории? — вполне серьезно забеспокоился Борис Михайлович.

— Теории, основанной на насилии.

— Вот так ты и с учителем спорил? На обществоведении?

— Так.

— И за это он ставил пятерки?

— За это.

— И до сих пор стоишь, значит, на своем?

— В каком-то смысле.

— Вот видишь, отец, — обратился Борис Михайлович к деду, — со мной-то тебе легко было, ты вот с ними попробуй поговори.

— Ну, ну, копай, внучек, копай, — не терпелось деду, — давай дальше, дальше.

Однако заговорил снова отец, Борис Михайлович.

— Значит, — сказал он, — тебе насилие не подходит? Значит, ты согласен жить под царем, под татарами, под фашистами? Без силы их ведь не сгонишь с места?

— Ты говоришь о случаях частных, а я говорю о принципе. Насилие рождает только насилие. Откуда все началось, непросто вывести. Ты из середины берешь.

— Лельки тут нет, она бы тебе сказала, ты меня тут запутаешь. Только в одном меня не запутаешь: на земном шаре нету другой дороги для людей, кроме нашей дороги, ты плохо газеты читаешь, а то бы и сам понял, что это так… «Весь мир насилья мы разрушим до основанья, а затем…» — так говорится в нашем «Интернационале». Мы насилье разрушим. А ты говоришь, мы стоим на насилье. Нет, тут Лелька нужна, она бы тебе доказала. Вот интересно, Витек! Почему, раз ты такой ученый, почему Лелька, сестренка твоя, вписывается, а ты не вписываешься?

— Куда?

— Как куда? В нашу систему жизни.

— Это вопрос сложный. Просто у Лельки ума не хватает.

— А у тебя хватает.

— У меня тоже не хватает, но не так, а по-другому.

— Нет, она дочь рабочего и внучка крестьянина. Да ведь и ты тоже!

— А ты, папа, отец интеллигента, и тебе тоже не мешает побольше думать и хоть немножко читать, кроме своих газет.

— Ладно, надумал проверять нас, проверяй, мы этого не боимся. Только береги голову, не сломай.

Катерина отвлеклась от перешептывания с бабой Олей.

— Ну что вы на самом деле, — притворно возмутилась она, — завели волынку? Витек, что ты связался с отцом, он же неученый у нас, не запутывай его, ради бога.

— Нет, нет, внучек, копай, копай! Там копаешь, ты у меня до воды обязательно дойдешь. Может, мы не дошли, а ты дойдешь обязательно, — дед заговорил. — Вот я тебе отвечу, зачем я ногу на войне оставил, я же тебе не ответил еще. Сам пошел, по своей охоте, и вот отец твой по своей охоте, хотя и призывались, конечно. А не пустил б, все одно пошел. Почему? А потому что под фашистом не хотел жить.

— Ваша правда, дедушка, легче была, — сказал Витек. — Наша трудная. Ты кто: красный или белый? Красный. Значит, ложись за пулемет, стреляй по белым. Пришел немец. Не хочешь под немцем, ложись, стреляй.

Думали, когда садились за стол, не рано ли, до Нового года вон сколько времени, ждать до двенадцати долго. А тут глянули, за спором-разговором, а уж и двенадцатый подобрался, ударит сейчас.

— А ну-ка, отец, открывай шампанское!

Заскрипела старая пружина, и ударил первый удар двенадцатого часа, последнего часа старого года, земля поворачивалась к новому.