Ребята переглянулись.

— Я играю на виолончели, — сказал Феликс.

— Играть буду я, — ответил Витек.

— У нас отец умеет на гитаре, Витек не может, — сказала Катерина.

— Мам! — остановил ее Витек.

— Что «мам»? Я, правда, на простой играю, на обычной…

— Пап! — Теперь Витек обратил к отцу свою ироническую улыбку.

— Что «пап»?

— Ты играешь, как приказчики играли сто лет назад.

Борис Михайлович обиделся. Ничего подобного он еще не слыхал от Витеньки. Даже стакан с чаем отставил от себя.

— Сильно ты умный у нас стал. Не такие люди слушали, приставали, и сам ты, между прочим, приставал, правда маленьким.

— «Соколов-ский хор у яра-а был когдаа-а-то зна-ме-нит…» — гундося, передразнил Витек. — Так?

— Тебе не стыдно?

— А что я сказал? Действительно смешно сейчас так петь и играть.

Борис Михайлович мрачно молчал, потом как бы про себя проговорил:

— Смешно…

— Ну конечно, смешно, — не унимался Витек.

Катерина хотела было пожаловаться Феликсу, вот, мол, видишь, как Витек обижает своих родителей, не стесняется, но тут же вспомнила, как Феликс сам говорил вчера о своих, вспомнила и ничего не сказала, поджала губы.

— Ну, давай, дрынкай на своей электроклизме, это не смешно, конечно, — высказался наконец Борис Михайлович. Он не стал допивать чай, пошел одеваться. Вышел в дурном настроении и в дурном настроении мотался по цеху почти до конца смены, пока, переругиваясь с бракоделами, с наседавшими начальниками, в конце концов не вытеснил из памяти этот неприятный завтрак с Феликсом и Витьком. Потом уже никогда не отваживался Борис Михайлович играть в присутствии Витька. Задним числом ему вдруг стыдно стало своих песенок, всех своих выступлений с гитарой перед знакомыми, перед своими компаниями, где он пел и играл с охотой и не без гордости.

— Зачем ты так? — сказал Феликс, когда они вышли с Витьком из дома.

— А что?

— Ну, они у тебя простые люди, простодушные, мне их жалко, не то что мои.

— Большой обыватель и маленький обыватель — это одно и то же, — сказал Витек, а сердце его в эту минуту тихонечко заскулило. Ему не захотелось признаться себе, что ему жалко стало грузного своего простодушного отца и сверхполную, уже больную мать. — Они, конечно, работяги…

Как это началось, трудно установить, да и неинтересно устанавливать, но Феликс и Витек оказались в самодельном джаз-оркестрике, стали самодельными лабухами. Генка сказал Саньке, Санька Феликсу, Феликс Витьку, кто-то еще кому-то — и был извлечен из груды домоуправленческого лома приобретенный некогда для красного уголка электроорган, извлечен и восстановлен Витьком, поставлен в центр джаз-оркестрика, сюда же поступила электрогитара, созданная ребятами, Феликсова виолончель, чей-то ударный инструмент, самодельный, и певчая девочка из окончивших школу, но не поступивших в институт. Электрогитару в быстром темпе освоил Витек, стал гитаристом и главным мастером оркестра, Феликс — директором и дирижером. Месяц репетиций — и оркестр вышел на концертные подмостки. Сначала в школе, потом в другой школе, потом слава дошла до каких-то мелких артелей и даже до университета, выступали даже в университете. Дома у Витька узнали об этом не сразу. Сперва в Витенькиной комнате стали появляться портреты битлов, один, другой, третий, вся знаменитая четверка, переснятая с какой-нибудь стотысячной копии, потом ноты битлов с английским текстом, потом Витек стал снимать со стены отцовскую гитару, наигрывал чужие мелодии, подпевал себе чужими картавыми словами, а потом сказал дома о своем оркестрике. Сказал потому, что стали спрашивать, допытываться. Когда Борис Михайлович услышал через стенку, как Витек наигрывал на его гитаре, зашел к нему, стал слушать. Не так играет, по-своему.

— Что это с тобой? — спросил Борис Михайлович.

И тогда Витек рассказал о джаз-оркестрике, о своих выступлениях.

— Я покажу тебе сейчас четыре аккорда, — сказал Витек, — и ты будешь петь под них все свои песни, какие знаешь.

Витек подсел к отцу, показал новый гитарный строй, потом эти аккорды и начал учить. Борис Михайлович без особого труда перенял все это, затвердил и вот уже стал прилаживаться к новым универсальным аккордам, напевать свои песенки. И правда, все они подходили. Сначала было трудно и непривычно, а потом Борис Михайлович приспособился к новому ладу и по-старому уже не играл, и Витек уже не морщился, когда слушал отца.

Электрогитара с усилителем представляла собой громоздкую комбинацию, поэтому Витек редко приносил ее домой, но, когда она была дома, до позднего вечера сотрясались и рыдали стены квартиры: ды-рр-бул-бул-ды-рр, линди-линди-рр-бул… И отроческий хрипловатый голос Витька вывязывал по этому рычащему и рыдающему гулу картавые звуки:

Витенькина рожица кривилась в гримасах экстаза.

Эта гитара и этот джаз-оркестрик с певчей девочкой сильно продвинули Витька в дурную сторону. Стал он пропадать где-то допоздна.

— Где так поздно?

— Выступали.

Уроки совсем забросил, еле-еле барахтался в математике, которая стала угнетать его. И однажды:

— Где так поздно?

— Выступали.

Открывшая дверь Катерина вскрикнула вдруг, потрясенная:

— Отец! Да ведь он пьяный!

— Ничего я не пьяный, — вялым языком, почти не подчинявшимся ему, отговаривался Витек.

Вышел отец. Заспанный, в пижаме.

— Что такое?

— Ты слышишь, как от него пахнет? — говорила Катерина и склонялась к Витьку, принюхивалась. — Пахнет, ты слышишь, отец?

Отец молча посмотрел в Витенькины глаза, и тот смутился.

— Выступали в одном месте, а потом нам вина налили, — сказал он честно и откровенно.

Борис Михайлович увидел эту честность и откровенность и посчитал, что дошло до Витька, что понял он, как это нехорошо, поэтому ничего больше не стал говорить.