— Зачем тут верблюд? — Хмыкнул, достал сигаретку без фильтра, а Феликс уже поднес зажигалочку, выстрелил пламенем. Свою сигарету Борис Михайлович затушил в пепельнице. Возвращая пачку, он увидел книжонку, которую читал Феликс до его прихода и которая лежала теперь на Витенькином столе перед Феликсом. Книжонка была малоформатной Библией. Борис Михайлович не удержался, взял ее в руки, пооткрывал, полистал, да, в самом деле Библия — Ветхий завет, Новый завет, Евангелие, все как положено, как у покойной сестры Евдокии Яковлевны, тети Даши, только тети-Дашина большая и сильно засаленная Библия.

— Верующий? — спросил Борис Михайлович. Он же помнил, как на Потешной улице девчонка из их дома за попа замуж вышла.

— Вопрос, — сказал Феликс, — непростой.

— Что же тут сложного? Молишься? В церковь ходишь?

— В этом смысле нет, — сказал Феликс.

Витек все время слушал с улыбочкой, которая выдавала живейший интерес к разговору, к его неожиданным поворотам, он даже сам вмешался в этот разговор.

— Феликс, папа, верующий. Ты ведь у нас тоже верующий.

Борис Михайлович сперва посмотрел на молчавшего Феликса, потом на Витеньку. «Смеется над отцом. Ну что ж, давай, сынок, давай. Раз уж ты такой умный. Я вот так над своим не посмел бы. Умный и смелый». Все это можно было прочитать в глазах Бориса Михайловича, молчавшего в некоторой растерянности. И Феликс прочитал.

— Это он в том смысле, — сказал Феликс, — что все человечество делится на верующих и неверующих, не в бога, конечно, не только в него, а вообще, есть люди, способные верить в бога, в свои идеалы, в мифы, не важно во что, а есть, которые не могут верить ни во что, по природе своей неверующие, вот Виктор, например.

— Неверующий? — спросил Борис Михайлович.

— Да, — ответил Феликс.

— Витек! — обратился Борис Михайлович к сыну.

— Он прав, папа.

— А ты, значит, веришь?

— Я верю, — сказал Феликс.

— В кого или во что?

— В царство добра и справедливости. К нему придут люди.

— А Витек, значит, не верит в это царство? Витек!

— Да, папа, я атеист, неверующий.

— Почему же ты считаешь меня верующим?

— Но ты же во что-то веришь?!

— Значит, отец верит, а сын не верит.

— Получается, — сказал Витек.

— Значит, я плохой, а ты хороший, так?

— Совсем нет. Просто ты верующий, а я нет, тебе и Феликсу легче, а мне трудней.

— Почему же ты не веришь?

— Как же я могу верить, когда сами факты рождения человека и его смерти абсурдны, все глупо, случайно и нелепо, абсурдно. Вы этого не видите, а я вижу.

— Где ты набрался этого? Я думал, Феликс влияет, подумал так, а Феликс, оказывается, правильно думает, верит, а ты… ничего не пойму.

— Я, папа, книги читаю, а ты ничего не читаешь, кроме газет, а в газетах про это не пишут.

— Но ведь Феликс тоже читает, и, как мне кажется, не меньше твоего.

— Мы пришли к самому началу. Есть верующие, есть неверующие, по природе, по своей биологии. Он такой, а я такой. Вот и все.

— Как же ты никогда не говорил со мной на эти темы?

— Тебе это трудно понять, да ты и не спрашивал про это.

Борис Михайлович задумался. Раскурил Феликсову сигарету с верблюдом.

— Погодите, ребята, — сказал он. — С вами не так просто. Вот получается, что я и Витек, то есть отец и сын, — две противоположности, а я и Феликс — в одном лагере. Он говорит, что придет добро и справедливость, и я говорю так.

Завтракали вместе: Витек, Феликс и Витенькины родители. О вчерашнем разговоре не вспоминали, время у всех было ограничено. Борис Михайлович спросил только о гитаре, зачем она понадобилась ребятам.

— Я уже два раза выставлял магнитофоны, — сказал Витек. — Теперь выставим электрогитару.

— Опять заварной чайник получишь?

Витек в свою очередь спросил Феликса, что он получил за свой атомоход.

— Я получал дважды, — ответил Феликс, — за первый корабль кофеварку, за второй — соковыжималку.

— Не хватает, — сказал Борис Михайлович, — получить за электрогитару какую-нибудь электроклизму.

Витек сложился вдвое, прыскал и шипел от смеха. Феликс серьезно сказал:

— Это наступает мещанство.

— Феликс, — спросила Катерина, — почему ты такой серьезный, ты же еще мальчик, на год старше Витька.

— Я уже взрослый человек, Катерина Максимовна, Виктор — тоже.

— О господи, взрослые!

— Погоди, мать, — сказал Борис Михайлович. — Хорошо, сделали свою гитару, а играть кто будет? Или только для выставки?