Увидев в переднем углу небольшую икону божьей матери с младенцем, Василий рассердился и крепко поспорил с бабкой Аксиньей.

— Я — коммунист, — доказывал он бабке, — нельзя, чтобы в моей квартире икона висела.

Бабка Аксинья, незлобивая и мирная, уступать Василию на этот раз не собиралась.

— Я твой партейный билет не трогаю, — заявила она, — и ты мою икону не трожь.

Даша предложила компромиссное решение: перенести икону в тот угол, где, отгороженная ситцевой занавеской, стояла бабкина кровать.

Но Василий не угомонился.

— Никто уж в бога теперь не верит, бабушка Аксинья. Одна ты веришь. Пропиталась религиозным дурманом.

Бабка вязала шерстяные носки к зиме, что ничуть не сковывало ее активности в дискуссии с зятем.

— Не одна! Много верующих на земле. Церкви поломали, так, думаете, и бога сковырнули? До бога не достанете. Бог как правил миром, так и правит.

— Миром люди правят, — веско проговорил Василий. — Люди города построили, машины придумали, науки открыли...

— Диво какое: машины! — проворно работая спицами, перебила бабка Аксинья. — Машины не хитро придумать. А кто Землю сотворил? И небо, и звезды, и самого человека? Кто?

— Земля сама сделалась из материи, — сказал Василий, посадив на колени потянувшегося к нему Митю. — И жизнь развивалась постепенно миллионы лет.

Бабка Аксинья даже вязать перестала и азартно сверкнула живыми глазами, обнаружив в доводах противника слабое место.

— Сама? А ты возьми, поставь на холодную печку пустой чугунок, да и жди, когда тебе щи сами сварятся. Дождешься аль нет? То-то! Само ничего не сделается. Бог мир сотворил, а вы, неблагодарные, теперь его ото всего отстранить хотите.

Когда Даша была маленькая, к богу приучали ее две бабки: бабка Аксинья и бабка Марья, отцова мать. У бабки Аксиньи бог был деятельный и справедливый, бог-творец, бог-отец, а бабка Марья больше видела во всевышнем наблюдателя и карателя. «Бог тебя накажет», «Господь тебя покарает», — по всякому поводу внушала она Даше. Бабка Марья давно умерла, но Даша помнила ее угрозы и до сих пор побаивалась бога.

— А если бы был бог, — серьезно проговорил Василий, — то и тогда я бы от веры в него отрекся. Потому что жесток он, ваш бог. Читал я у Матвеевны библию. Дивился, как запросто решил бог все живое истребить. Раскаялся — и в потоп всех, заново мир заселять вздумал. А каково людям, и зверью, и птицам в волнах погибать — об этом он подумал? Адаму за одно паршивое яблоко какую он казнь изобрел? Всю землю проклял за малое ослушание. Где ж милосердие божие, о котором попы твердят?

— Без строгости тоже нельзя, — не поднимая глаз от вязанья, сказала бабка Аксинья. — Без страха перед богом разбалуется человек.

Василия растревожил спор с бабкой Аксиньей. Подумал: и сколько же люди душевных сил отдали за веру в пустые жестокие сказки! Жили в убогих хижинах, молились в роскошных храмах. Страхом и покорностью душили в себе энергию и волю. В угоду богу сжигали лучших людей на кострах. Сами заточали себя в монастыри, превращались в живых покойников.

— Человек вместе с иконами оковы с души скинул, — сказал Василий. — Нет бога! Нет страха перед богом!

— Не гордись, — оборвала его бабка Аксинья. — Бог гордых не любит, гляди, накличешь беду.

— Хватит вам, — прикрикнула Даша. — На что вы спор этот завели?

— Боишься, — усмехнулся Василий. — И ты боишься... Веками гнулся человек в поклонах перед богом. Трудно теперь спину распрямить.

— Не надо, Вася, — просительно проговорила Даша.

— Ну, ладно, ладно...

Василий подхватил Митю, подкинул до потолка. Митя восторженно взвизгнул.

— Уронишь! — испугалась Даша.

— Пускай привыкает, — сказал Василий. — Вырастет — парашютистом станет. Хошь, Митька, парашютистом?

Но Митю проблемы столь отдаленного будущего пока не занимали.

— Яблоко хоцу, — сказал он, приметив на окне тарелку с яблоками.

В морозную зимнюю ночь, когда стекла больничных окон снизу доверху расписал мороз белыми узорами, родила Даша дочку. Василий захотел назвать девочку Анной. Даша согласилась: пускай Анной. Но имя это придет к ней, когда вырастет. А пока будет Нюркой.

Девочка оказалась спокойной. Целые дни спала в Митиной качалке, редко подавала голос. Митя еще до рождения сестры приладился спать с бабкой Аксиньей, а теперь его место на бабушкиной перине, по случаю дешево купленной на толкучке, узаконилось надолго, потому что еще одну кроватку, как ни мудри, в маленькой комнатенке поставить некуда.

Дни все больше стояли ясные, снег слепящими искорками отзывался на солнечную ласку. Даша, управившись с домашними делами, не спеша шла на базар, в магазины, а то и в кино на дневной сеанс. За ребятами исправно следила бабка Аксинья, почти отстранив Дарью от ухода за ними. И часто, когда не было дома Василия, приходила Люба Астахова.