Настя, улыбаясь, выходит из-за колонны. Вот веселая баба — вечно у ней зубы наголе!

— Мой-то дурак всю получку сжег! — говорит Настя с оживленным блеском в глазах, точно сообщает о веселом событии.

— Да как же? —удивляется Даша. — Нарочно, что ли? Спьяну?

— Трезвый! На работе. Положил деньги на станину, а каучук на рифайнере загорелся. Пока вспомнил про деньги, огонь все бумажки съел. Два гривенника в карман сунул — только и остались целы. Буду его полмесяца соломой кормить — чего я еще куплю на два гривенника?

— Пропадет с соломы.

— Другого найду!

Михаил Кочергин работает в отделении обработки каучука. Работа тяжелая. Здоровенный ком каучука, килограммов сто, а то и больше громоздится на столе. Кочергин с напарником режут его на куски проволокой с деревянными ручками. Куски кидают на рифайнеры — огромные машины с вальцами. Каучук тонким слоем, словно прозрачная желтая ткань, наматывается на быстро крутящиеся вальцы. Таким, смотанным в крутые катушки, он пойдет на резиновый завод.

На рифайнерах нередко случаются пожары. Длинный шланг, присоединенный к водопроводу, всегда лежит наготове, свернутый кольцами, наподобие спящей змеи. Угораздило же Михаила положить деньги на станину... Должно быть, досталось ему от Насти. Она здесь смеется, а дома мужу потачки не дает.

Настя убежала в свое отделение: от дела надолго не оторвешься. Даша возится с капризным аппаратом. Температура начала расти. Можно снять подогрев. Она накрепко закручивает вентиль, берется за другой, пускает в рубашку аппарата холодную воду.

В конце пролета, в неярком свете высоко подвешенных электрических лампочек, показывается Мусатов. Он идет устало, слегка сутулясь, останавливается возле аппаратов, смотрит на приборы и на графики. Даша подходит к начальнику цеха.

— Как дела? — спрашивает Мусатов.

Один шаг разделяет их, и Даша видит изможденное от забот и недосыпания лицо Мусатова с темными полукружьями под глазами, с резко обозначившимися бороздками у рта. Да что ж с человеком сделалось? Не на радость, знать, женился на Маруське.

— Хорошо все, нормально, — говорит Даша.

Ей хочется в порыве человеческого участия сказать Мусатову какие-то другие, добрые слова, но она не знает, что сказать, и не решается. Один шаг разделяет их, один шаг и еще что-то, невидимое, но непреодолимое, что часто становится между людьми и мешает им понять друг друга.

— На что ж вы ночью-то приходите, Борис Андреевич? — припрятав сочувствие к Мусатову за фамильярно-ворчливым тоном, спрашивает Даша.

Он недоуменно взглядывает на Дашу своими большими, покрасневшими от бессонницы глазами и, видно, угадывает ее невысказанное участие.

— Плохо мы работаем, Дарья Тимофеевна. Совсем плохо.

Мусатов берет в руки тот график, в котором Даша слегка слукавила. Он разглядывает бумагу пристально и долго, и Даше кажется, что он видит за этими не то чтобы совсем фальшивыми, но и не правдивыми цифрами — другие, настоящие, которые могли бы рассказать об ошибках и недоглядах. Сейчас укорит за плохую работу... Но Мусатов молча положил график на крышку аппарата. Не понял? Или не захотел говорить? Не захотел, должно быть. Подумал: что толку, сколько раз на собраниях твердили об одном и том же.

— С закрытыми глазами люди работают, вот что скверно, — задумчиво проговорил Мусатов. — Наугад. Без знания химии. Без понимания сложных процессов, в которых рождается каучук.

«Мы курсы кончили, почто же без знания», — хотела возразить Даша, но что-то удержало ее. Знает он про курсы.

— Нитку в иголку с закрытыми глазами попробуй-ка вдернуть... Никому и в голову не придет. А каучук получать сложнее. Работают у аппаратов люди, которые едва видели обложку учебника химии. Сколько классов вы кончили прежде чем пришли на завод?

— В пятый не доходила — неохотно ответила Даша. — Многие, не я же одна...

— Это-то и худо, — вздохнул Мусатов. — Мало. Мало, Дашенька!

Дашенька! Ой, чудак... То величает, то «Дашенька».

— Я не виновата. Школа у нас в деревне — четырехлетка, семилетка — за десять верст. Первый год — валенок не было. А потом мать говорит: «Куда тебе с ней, с грамотой, деваться? И без грамоты не хуже живут». Она упрямая была. И учиться меня не пустила. И в колхоз не позволила. Теперь уж в живых нету, а обиду не потушу никак.