Анюта опустила длинные ресницы.

— С Костей Вяткиным. Мы с ним в одной группе учимся.

И опять почувствовала Дарья в дочери что-то новое, что-то такое, чего нет и не было в ней самой. Лицом похожа была Анюта на мать, а душою и мыслями — иная, иным временем взращенная, иной жизнью. Не повторением Дарьи была она, а словно бы продолжением, со своим характером, своими взглядами и своей неведомой пока судьбой.

Дарья вышла с завода усталая и сосредоточенная. В детсад за Галей было еще рано — прежде надо было завернуть в магазин за хлебом да макарон купить и пачку маргарина. У Дарьи в кармане лежала авоська, она сразу, как только приходила из магазина и вынимала продукты, опять клала авоську в карман, чтобы было в чем завтра принести покупки. Анюта много сидела за книгами и в магазин ходила редко, Дарья жалела отрывать ее от занятий и оберегала от хозяйственных хлопот.

Обычные дела, какими всегда приходилось заниматься после работы, ждали Дарью, и она не торопилась, инстинктивно выработав размеренность, сохраняющую силы. Этим размеренным, не быстрым и не медленным шагом, точно бы нехотя отрывая ноги от земли, шла Дарья среди других рабочих, никого, впрочем, не замечая вокруг себя и никем не интересуясь. Она миновала Дворец культуры и свернула в переулок к продуктовому магазину. И тут вдруг Дарье почудился откуда-то сзади Митин голос:

— Мама!

Дарья невольно оглянулась. По улице с завода шло много людей, сплошной густой поток, и кто-то среди этих людей голосом, похожим на Митин, окликнул свою мать. Дарья не стала доискиваться — кто, неторопливо двинулась своей дорогой.

Дробный тяжелый стук ботинок об асфальт послышался позади. И опять, громче и ближе, раздался похожий на Митин... нет, не похожий, а его, родной, Митин голос:

— Мама!

Дарья вздрогнула и невольным жестом прижала руки к груди, точно защищая сердце от слишком большой для него радости, такой большой, что от нее может сделаться больно.

— Мама... — в третий раз уже совсем рядом сказал Митя.

Дарья обернулась и увидела сына.

Первое, что поразило ее, был его рост. Митя был теперь выше матери, ей как-то никогда не приходило в голову, что сын может перерасти ее. Он стал мужчиной, ранние морщинки прочертили след в углах губ. «Какой он стал... незнакомый», — подумала Дарья, но тут же эта мысль затмилась другой, главной. «Сын вернулся. Мой сын вернулся!» — осознала Дарья, и все на свете потеряло для нее смысл в эту счастливую минуту, все, кроме Мити. Не стыдясь людей, совсем позабыв о них, она обняла Митю и прильнула щекой к его колючему пиджаку.

— Идем, мама! — звал Митя.

Но она стояла, крепко обняв сына, точно он мог исчезнуть, как только она разомкнет руки. Тогда он сам взял ее за руки и осторожным, но настойчивым движением отстранил от себя.

— Сын вернулся?

Женщина, спросившая об этом, работала в цехе конденсации. Дарья не знала ее имени, просто иногда встречала по пути на завод. Дарье было приятно, что женщина заметила ее радость.

— Вернулся, — глядя на женщину счастливыми влажными глазами, сказала она. — Вернулся...

Митя был чисто выбрит. Ее сын уже брился! Это вызвало у Дарьи новый прилив гордости. Серая рубашка была на нем и черный суконный костюм. Одна пуговица привлекла Дарьино внимание. Две пуговицы на пиджаке были, как положено, черные, а одна — синяя. В последний год перед войной, заторопившись на работу и не найдя черной пуговицы, Дарья пришила к пиджаку Василия синюю. И теперь...

— Это отца костюм? — почти сорвавшись на крик от охватившего ее волнения, спросила Дарья.

— Нюрка мне дала, — виновато проговорил Митя.

Несколько шагов они сделал и молча. Дарья подумала, что сын обиделся.

— Носи, что же ему лежать, — сказала она. — Как Нюрка тебя встретила?

— Наревелась, — сказал Митя. — Сейчас пельмени стряпает. Я там, в колонии, сколько раз думал про пельмени.

У Дарьи затуманились глаза. В ее взрослом сыне, который стал выше ее ростом и брился, проглянул прежний мальчишка.

— Ешь теперь хоть каждый день, — сказала она.

Дарья уже не надеялась быть счастливой. Но счастье неожиданно вернулось к ней. Вернулось вместе с Митей.

Раньше, думая о сыне, она смутно представляла, каким он стал. Люди говорили, что хорошего ждать нечего. В какой посудке керосин побывал, ту не отмоешь. Если даже неиспорченный человек случайно попал в колонию, и ему не миновать бандитской дорожки. Уж там приятели обучат его всякому поганству. Для них на волю выйти — все равно что в отпуске побывать. Погуляют, водкой натешатся, бед натворят, а конец один: тюрьма.

Наслушавшись от знакомых баб, а случалось, и от незнакомых где-нибудь в очереди таких теорий, Дарья с тайным страхом следила за сыном. Из дому старалась первые дни одного не отпускать. В парк соберется, Дарья Анюту просит: поди с ним. Погулять на улицу выйдет, она Галю ему навяжет. Понимала, что не укараулишь взрослого парня, если что задумает сделать по-своему. А все же старалась отвести Митю от того пагубного пути, на который свернул он по ее недосмотру еще парнишкой.

Митя, удивляя Дарью, не противился. Шел с Анютой в парк. С Галей гулял по городу, покупал ей игрушки. Даже Дарью звал в кино, но она отговаривалась домашними делами. Дела на самом деле были не такие уж неотложные, но Дарье казалось, что Митя будет ее совеститься, не ходили в Серебровке парни с матерями в кино.

Прожив неделю гостем, Митя заговорил о работе.

Дарья вскинула на сына озабоченный взгляд:

— Что ж скоро так? Отдохни еще.

— Отдохнул, хватит, — сказал Митя с грубоватой непреклонностью.